После концерта я заберу тебя с собой

***

Усаги улыбнулась отражению в настенном зеркале. Она заметно похорошела, с тех пор как перестала гасить силу Серебряного Кристалла. Вечерний макияж и локоны смотрелись идеально, а платье с кружевом добавило нежному типажу зрелости. Она встала на цыпочки и покрутилась на месте. На этот раз молния сошлась на спине без криков о помощи, а грудь, налившаяся до месячных, вписалась в фасон платья. Она нанесла парфюм на шею и поправила колечко из оливкового прутика на безымянном пальце. Усаги открыла дверь в спальню и поменялась в лице. Сейя, полураздетый, лохматый, развалился на кровати и сопел, прижимая к груди сына. Младенец играл с соской и улыбался ртом с одним нижним зубом. На постели в бесформенной куче мале покоились крошечные вещички, которые она подготовила часа полтора назад. Она собрала одежду в стопку и чмокнула Кацу в голое пузо. − Что, пирожок, ушатал папу? — прошептала она ему в живот, а он задёргал ножками со складочками. Она попыталась поднять его, но малыш схватил отца за волосы. Сейя простонал, не открывая глаз. − Собралась? — несвязно спросил он, пока она освобождала его от ручек, перебирающих шевелюру. — Прости, я расслабился всего на… − он зевнул. Усаги поджала губы. − Ничего, − она оторвала от него сына с победным клоком тёмных волос в кулачке. Сейя заскулил. − Тогда ещё минутку полежу? — он натянул одеяло на голову. Усаги посмотрела на малыша, который скакал на руках, на мужа, который подмял подушку поудобнее, на настенные часы и снова на малыша. Он показал язык и переключился на ложбинку между её грудями. Она забрала волосы, зажатые в хищной ладошке, бросила их в корзину и покосилась на Сейю. − Любимый, мы… − она замолчала, когда услышала храп. Потопталась минуту у порога, приглушила свет. − Прости, Мина, мы не придём, − прошептала она в гостиной, пока накручивала телефонный провод на палец. — У Кацу режутся зубки, не можем успокоить, − она закончила разговор и взглянула на улыбчивого сына, сидящего на ней. Он увидел старый плакат «Трёх звёзд» над комодом и указал на Сейю. − Молодец, пирожок. Нашёл папу, − похвалила Усаги. Малыш не спорил с врождённым упорством и раз за разом показывал отца. Ей, Сейе, иннерам, Икуко, от которой они съехали на съёмную квартиру. − А где мама? — добавила она, перебирая тёмные кудряшки. Сын похлопал ресницами и ткнул пальчиком туда же. Она со вздохом зашагала обратно в спальню. Лампа слабо светила, но Усаги заметила, как Сейя ворочался. Она уложила сына в кроватку и сунула ему пустышку в рот. Он выплюнул её, пробормотав на своём. − Погладим котика в следующий раз, Кацу, − она укрыла его и чмокнула в губы. − Папа спит, и ты… Усаги услышала тяжёлое дыхание Сейи и обернулась. Он откинул одеяло и согнулся, обхватив торс руками. Её сердце ёкнуло, а губы затрепетали, но резкое прикосновение вернуло в роль матери: малыш дёрнул за локон, который упал на постель. Она застыла, не в силах оторваться от родных кошачьих глаз. Он не шевелил губами. Смотрел, не моргая. Да, именно таким она его и представляла: красивым и диким, инопланетным цветком, поражающим текстурой и узорами, но ядовитым. Безрассудно ядовитым. Усаги снова взглянула мужа. В полутьме блестели капельки пота на него спине. Она качнула мобиль со звёздочками, прикрученный высоко над люлькой. Кацу переключился на колыбельную и кружащиеся игрушки. Она сделала пару шагов и опустилась на постель. Убрала со лба Сейи мокрые, завившиеся волосы, обвила шею руками, оставила поцелуи на щеках. Он вздрогнул и открыл глаза. − Опять кошмары? − прошептала она. — Всё-таки не спишь ночью? − Сплю, — он зевнул. Она прижалась плотнее. — А почему Кацу в постели? — он заметил ножку, торчащую из люльки, и попытался встать. − Мы никуда не идём, Сейя, − Усаги уложила его на лопатки. Тонкие ладони стиснули его плечи. Колыбельная кончилась. В комнате повисла тишина, не считая кряхтений Кацу. Сейя нахмурился, а через секунду натянул улыбку, рассматривая вырез на её груди. — Я в порядке, зайка. Не в порядке. Видит кошмары и никогда не делится. Встаёт посреди ночи, куда-то уходит. Оправдывает вечную усталость лигой американского футбола. Они уже месяц не могут добраться до Минако. − Иди без меня, Куколка, — быстро сдался. Для Сейи. — Только сиськи спрячь. Усаги ощутила надрыв в словах, который он пытался замаскировать под грубоватой нежностью. Что? Что именно его расстроило? Плохой сон? Откровенное платье, надетое для него, собственная изнурённость? Не скажет. Переведёт в шутку. — Я останусь с Кацу. Она отпустила его горячие плечи, не дождавшись комплимента. − Всё ещё злишься, что я позвала Харуку и Мичиру? Они уезжали в путешествие, поэтому… Он вздохнул. — В любом случае мы должны наладить отношения, если хотим жить здесь. − Я не хотел быть здесь! − глаза Сейи сверкнули. − Оба раз… Нежная колыбельная, заигравшая сама по себе, не дала Усаги переварить его слова. Но она заметила, как он перевёл взгляд на малыша, и обернулась. Звездочки кружили в энергичном танце, а Кацу барабанил пятками по постели. Она посмотрела на высоко прикрученный мобиль, и её пробила дрожь. − Он просто играет, — бросил Сейя ей в спину. − Я смогу вас защитить. Он сказал нужные слова. Чётко, уверенно. Хорошо знал или заметил лицо, перекошенное в страдальческой мине, не имело значения. Он сказал, а этого оказалось мало, ведь он был в курсе. Наверняка. − Да, он делает так не в первый раз, − продолжил Сейя. — Мой малыш любит музыку, как и я, − добавил он, но она уже засеменила к детской кроватке. − Харука и Мичиру уехали, Сецуна вернулась к вратам, Мамору зашкерился с бутылкой, − он присел на постели, разминая шею. — Клянусь, он здоров. Его никто не забер… − Кацу, перестань! — Усаги взялась за деревянные прутья и повысила голос. — Враги могут почувствовать твою энергию, а землян может напугать твоя сила. Ты должен беречь себя, а вдруг ты… − Хватит, − осёк её Сейя. По её щекам потекли слёзы. То ли от менторского тона, то ли от ощущения материнской никчёмности. Мобиль остановился. Рёв сотряс комнату. Мгновение, и Сейя оказался рядом, а она стояла, вцепившись пальцами в кроватку. − Сынуля, ты не сделал ничего плохого, − прошептал он, прижимая младенца к груди. Что он говорил ещё, она не слышала. Оглушило отчаяньем, сотканным из страха и воспоминаний о будущем, которого уже никогда не произойдёт. Может Сейя больше и не говорил ничего вслух, но в его руках, сильных и изящных, малыш успокоился. Она взглянула мужу в лицо и по движению губ поняла: он поёт. Слух вернулся к ней. Она узнала песню о другой женщине, под которую сама, стоя за кулисами много лет назад, осознала, как влюбилась. Безудержно. Грешно. Навсегда. − Я сказал Кацу, что мама любит его, хоть не слышит его мыслей и всего на свете боится. И я люблю. Вас обоих… Ты красивая, − Сейя заставил Усаги улыбнуться и вытереть слёзы. — Прости за мои слова. Я всё порчу… Сходи к Минако одна, − он взял её за руку, и она обхватила его ладонь двумя руками. − Нет. Я хочу быть со своей семьёй.

***

Ятен торопливо шёл, преодолевая высокие деревья. Он держал за спиной смятую тетрадь, исписанную стихами, и улыбался. Она всегда читала в полдень. Никто не смел нарушить ритуал. Шелест олив исцелял её душу, так она говорила. Иной раз она могла часами сидеть здесь, в тихом, вечно цветущем саду, который был похож на неё. Но ещё никогда она не приглашала его составить компанию. Он увидел женственный силуэт, облачённый в алое платье с золотистой накидкой, и сунул тетрадь в задний карман брюк. Она обернулась, и его лицо перекосило. − Целитель, − она склонила голову набок, кротко и с достоинством, будто ничего не происходило, а он, потеряв дар речи, опустился на колено. — Поприветствуй нашего нового жителя, частичку старого Кинмоку. − она обнажила левую грудь и попыталась засунуть сосок в рот спящему грудничку, укутанному в алую простыню под стать её платью. — Жара утомила его. − она похлопала его по щеке, но реакции не последовало. Ятен поднялся на ватных ногах, ещё улыбаясь. − Чей это ребёнок, принцесса? − Мой, — она потеребила малыша. Он пустил слюни ей на ладонь, и она поморщилась. — Тогда попробуем позже. — она выпрямила спину и протянула Ятену ребёнка. — Смелее, дорогой Целитель. — подбодрила она, поочерёдно двигая плечами. Открытая грудь и розовый сосок замаячили перед его глазами. Его руки вытянулись сами собой. — Пусть спит на свежем воздухе. Не забудь покормить, как проснётся, − она коснулась груди, пока поправляла корсет. Шорох многослойной юбки уже давно отдалился, а Ятен кивал и кивал. Способность дышать и мыслить вернулась к нему, когда аромат принцессы окончательно смешался с кислородом, а он ощутил резкий запах олив и зной, обжигающий кожу. Он присел под дерево, вытянул ноги и покосился на симпатичного младенца. Тот спал, посасывая большой палец и улыбаясь, и Ятен тоже не сдержал улыбки. Он не знал, сколько так сидел, изучая крошечное существо. Возня в простыне вывела его из гипноза. Малыш распахнул синие глаза, облачённые тёмными ресницами, и посмотрел на него. Круглое личико стремительно покраснело, щёчки сморщились, губки скривились. Он заплакал, но Ятен не мог отвести глаз от его красоты. Эти глаза кричали о принадлежности к древнему роду Кинмоку… Ятен вскочил с места, потряс его как копилку, подбросил в воздух − вопли усилились. Тогда он запел. Губы прошептали слова песни из репертуара «Трёх звёзд»… Мальчик успокоился. Он открыл ротик с одним зубом, схватил Целителя за пряди, свисающие у лица, и пролепетал: − Па…? — нежный голосок и взгляд, полный надежды и непонимания, заставили Ятена прослезиться. − Па?.. — тише повторил он. Уголки пухлых губок потянулись вниз. Ятен затравленно улыбнулся. Он вспомнил про тетрадь, торчащую из заднего кармана, и, придерживая ребёнка, достал её и начал громко читать. Малыш нахмурился, а его глазки засветились золотистым сиянием.