Смотреть и видеть

Серёже снился огонь, много огня вокруг, яростного, сжигающего все на своем пути. Трое мальчишек, обижавших собаку и попытавшихся побить Серёжу за то, что он вмешался, словно испарились. Разумовский сжавшись сидел на земле, кожей ощущая жар и слыша испуганный скулеж лохматого пса. — Нет, нет, не-е-ет! Олег подскочил на месте, вероятно, понимая, почему Васька был столь ехидным, когда говорил о перспективе для Волкова пожить неделю с Разумовским. У тихого днём Серёжи ночью, кажется, просыпаются кошмары, пируя его страхами и тревогами. Волков сорвался с места и принялся осторожно трясти Серёжу за плечо в попытке разбудить. Птица пытался успокоить своего человека, в который раз проклиная тот день, когда накопленная ярость на посмевших обижать рыжего выплеснулась бесконтрольным пламенем. Он тогда едва успел прикрыть Серёжу и прижавшуюся к нему дворняжку, не позволив огню добраться до них. Серёже до сих пор снятся кошмары. — Серый, эй, Серёжа! — Волков начал будить Разумовского ещё активнее, увидев, что тот никак не просыпается. Разумовский резко выдохнул, сел, распахивая глаза и замер, испуганно глядя на Олега. Птица успокаивающе обнял его, нашептывая на ухо, что это все в прошлом и больше не повторится. — Это всего лишь кошмар, — мягко произнёс Волков, сдерживая душераздирающий зевок. — Ты в своей кровати и в полной безопасности. Медленно осознавая реальность, Сережа кивнул, пряча мокрые глаза. — Прости, что разбудил, — тихо извинился он. — Я постараюсь быть потише… — Да что ты, в самом деле, — пробормотал Олег, чувствуя себя немного неловко. Разумовского хотелось поддержать и обнять, но Волков не решался на это. Он давно перестал быть слишком тактильным, и судя по тому, как Серёжа обычно отпрыгивал, когда к нему слишком приближались, тот тоже.  — Мне… тоже снятся кошмары, иногда, — признаётся Олег. — Но я не кричу, так что будить тебя не буду, не волнуйся. И в том, что ты меня разбудил, — строго сказал Волков, — ничего страшного нет. Как проснулся, так и усну. Лучше сам успокаивайся. Сережа кивнул — жар постепенно исчез, оставляя холод, от которого он поежился. Птица погладил его во спине: — Спи, Рыжик, я присмотрю за всем. Разумовский поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы Олег тоже к нему прикоснулся, пусть не обнял, но… Он осторожно протянул руку, неуверенно коснувшись чужого предплечья. Волков вопросительно посмотрел на Серёжу. Тот смутился, и хотел было убрать ладонь, но Птица, прекрасно считывающий его желания, слегка толкнул его, так что Разумовский казалось, сам ткнулся лицом в плечо Олега. Олег чуть вздрогнул от неожиданности, но довольно быстро пришёл в себя и осторожно прикоснулся к чужой спине. Успокаивающе погладил и чуть приобнял. Было тепло и уютно, пусть и немного по-другому, чем с Птицей, и Сережа достаточно быстро успокоился и задремал. Поняв, что Разумовский уснул, Волков прикусил губу и смирился с тем, что, похоже, у него завтра будет безумно болеть спина. У Серёжи, наверное, чуть-чуть тоже. Олег попытался осторожно сместиться, чтобы не разбудить уснувшего наполовину на нём Серёжу, и кое-как подтянул подушку поближе и откинулся на неё. Глаза слипались. Тяжесть Серёжи напоминало о том, как когда-то золотистый ротвейлер Пушок пробирался ему в комнату и запрыгивал на кровать, хотя родителям это, естественно, не особо нравилось. В глазах защипали предательские слёзы, и Олег покрепче прижал к себе Разумовского. Нужно было успокоиться и заснуть. Просто не думать, просто не вспоминать. Всё равно детдом — это новый лист в книге его жизни. За всё это время пора было привыкнуть. Олег крепко зажмурился и стал вслушиваться в чужое дыхание, сосредотачиваясь на нём и на ощущении тепла. Сон медленно и неохотно забирал его за собой. Птица, слегка недовольно посмотрев на Олега, занявшего его место, но все же устроился с другой стороны от Серёжи — благо кровати были стандартные, рассчитанные на взрослого человека. Обняв Разумовского, Птица накрыл его крылом, однако через минуту, обречённо вздохнул и расправил крыло, прикрыв и Волкова. Пусть тот и не почувствует…