Смотреть и видеть

Сережа вот уже не первый раз пытался уговорить Птицу показаться Олегу: — Он о тебе знает, но я вижу, что не верит, хотя и относится спокойно… — Ещё бы он верил, — ехидно протянул Птица. — Я же гал-лю-ци-на-ция. — Но я то знаю, что ты реален! Я же не только вижу тебя, но и ощущаю! Ну пожалуйста, покажись Олегу, хотя бы ненадолго… Птица раздражённо встряхнул крыльями. — Да, что ты вечно: Олег то, Олег сё! Нет. Как будто ему мало необходимости делить Серёжу с Волковым, когда тот рядом, так теперь ещё количество разговоров и мыслей о нём, когда того нет рядом, в последнее время ещё больше увеличилось. Сережа нахмурился, не понимая, почему Птица так раздражен, а потом подошёл к нему и прижался, как привык делать ещё в детстве. — Прости… Я просто очень хочу, чтобы два самых дорогих мне существа поладили… Птица вздохнул — злиться на Серёжу не получалось, да и на Волкова выходило слабо, всё-таки тот тоже заботился о Рыжике. Два самых дорогих существа, надо же… А ведь совсем скоро Птице даже места не останется, учитывая, насколько близки становятся эти двое. Раздражало до неимоверности, но Разумовскому нужен был и друг, которого видят все. — Не извиняйся… но я всё равно ему не покажусь. — Почему? — Сережа в волнении закусил губу, глядя на Птицу. В уголках глаз уже поблескивали капельки слез. — Расскажи, — тихо попросил Сережа, который до сих пор придерживался своего правила — не спрашивать о Птице, пока тот сам не скажет. — А нечего рассказывать, — нахохлился Птица. — Я связан с тобой, а не с ним. Для него я едва ли существую. Волков твой не из тех, кто способен воспринять. Он просто не увидит меня… к лучшему. Как думаешь, как скоро он бы засомневался в собственном рассудке? — Ну я же не сомневаюсь… — проворчал Сережа, но немного успокоился — не может, не значит — не хочет, а потому… Есть разные способы… — Ты — это ты, маленькое рыжее солнце, — фыркает с тёплой насмешкой в голосе Птица. — Ты и ребёнком меня едва ли боялся. Их разговор был прерван вошедшим в комнату Олегом. Явился, предмет разговора. Птица чуть заметно поморщился — он едва успел насладиться временем, которое бы принадлежало только ему и Рыжику. — Олежа! — позвал Разумовский, не вставая из объятий крылатого. — Привет, — Волков улыбнулся, сквозь сбитое после пробежки дыхание. Его тёмные волосы были влажными и встрёпанными, футболка откровенно мокрой — забежал в душ так быстро, как мог, чтобы не заметили воспитатели, даже не вытерся толком, благо, хоть лето. — Ты что, снова плакал? — он нахмурился, заметив чужие чуть покрасневшие глаза. Подошёл ближе. — Кто тебя снова обидел, пока меня не было? Снова эти придурки? — Нет, — помотал головой Сережа, стараясь не смущаться и не думать — как Олег сейчас красив. — Я просто… И тут ему в голову пришла одна мысль. — Олежа, помнишь, ты говорил, что тебе нравятся его крылья? Уточнять — чьи, не требовалось, они оба это знали. — На рисунках? — кивнул Волков. — Да, ты красиво рисуешь, и у тебя прекрасно получается прорисовать каждое перо. Птица нахмурился на Серёжу, чуть крепче сжав крылья, укрывшие рыжеволосого. Ему не нравилось, к чему всё шло. Но Рыжик вбил себе что-то в голову, и вряд ли откажется от своей идеи. — А ещё они очень мягкие, — улыбнулся Разумовский, — хочешь потрогать? Он взял руку Олега, медленно поднеся его ладонь к крылу Птицы. Волков хотел было напомнить Серёже, что Птицы для него как бы нет, и вообще его друг сейчас немного пугал — чего-чего, а подобных финтов ушами Разумовский не делал раньше, очевидно зная, что его галлюцинация существует только для него. Но как и всегда, будучи слишком сильно привязанным к Серёже, он позволил тому делать всё, что он захочет. Естественно, рука должна была пройти мимо несуществующих крыльев. Естественно. Но… Но. Пальцы утонули в невидимой мягкости, едва ощутимые ворсинки перьев щекотали кожу… Олег замер. Удивление сменилось восторженным шоком прежде, чем перейти к логичному страху. Ничего не понимая, почти испуганный Волков убрал свою руку, вырвав её из чужой, что переплелась с ним пальцами и точно также касалась — видимых для её владельца — крыльев. — Что…? Сережа с волнением следил за меняющимся выражением лица Олега, и вздрогнул, когда рука Волкова резко была убрана. Птица сначала зашипел, мысленно грозя Рыжику всеми карами, а потом с любопытством ждал — получится ли задумка Разумовского. И сейчас поглаживая Серёжу по плечу, немного зло смотрел на Волкова. А Олег и не знал, что думать. Мозг коротило, будто старое радио. Он растерянно и немного испуганно смотрел попеременно то на Серёжу, то на то место, где по идее они касались… крыльев. Заразно ли безумие? Или мир просто сам безумнее, чем Волкову первоначально казалось? — Олежа? — тихо, с опаской позвал Сережа. Сердце колотилось где-то в горле, а руки слегка дрожали от волнения — неужели он все испортил и Олег сейчас… Сквозь собственную опаску, Волков заметил чужой страх, резанувший по сердцу тупым ржавым ножом. Олег обозвал себе идиотом. Словно бы он не знал, что Разумовский никак не может отделаться от страха, что его снова бросят, потому что он странный. Но, похоже, странный не он, а мир. Со странностями Серёжи, Олег мог смириться легко. Безобидный и добрый, такой трогательно хрупкий Серёжа — он бы никогда никому не навредил. Маленькое и отчаянно яркое рыжее солнышко, готовое обогреть даже тогда, когда сам замерзает. Но Птица? Тот, кого Олег всё это время считал галлюцинацией Серёжи, тот, кто поднимал опасные темы в разговоре с Разумовским, тот, кто всё-таки иногда умудрялся подбить Серёжу на месть — не то, чтобы Олег так уж не одобрял последнее, правда это, как и защита Разумовского, было его работой. Одно дело, если бы Птица сам бы мстил, не пачкая руки Серёжи, но другое… Ладно, это не так сейчас важно. А важно то, что мир сходит с ума. И Олег вместе с ним. Вот только весь его мир состоял из одного Серёжи, и тот всегда был отличным от других людей. Наверное, из их парочки действительно сумасшедший именно Олег. Потому, что он даже не знает, что должно произойти, чтобы он добровольно отказался от Серёжи. — И правда… мягкие, — растерянно бормочет он невпопад. Пальцы покалывает знакомым таким холодком. Сквозняк, да? Как бы не так. Разумовский осторожно кивнул, все ещё неуверенно смотря на Волкова. Олег не спешил говорить что-то ещё. Все слова застревали в горле, едва ли что-то путное приходило на ум. Вроде и Серёжу успокоить надо, а и самому впору спокойствия требовать… Ничего не было понятным и едва ли было логичным. Не то, чтобы Волков был достаточно умным, чтобы столь яро топить за логику, ум и разумность — это к Разумовскому, но он, как и большинство людей, привык твёрдо стоять на ногах, и когда что-то идущее в разрез с привычным положением вещей в мире происходит, буквально врываясь в твою жизнь… что ж, это выбивает почву из-под ног и вводит в ступор. Разумовский переглянулся с Птицей, не зная, что делать. Крылатый лишь крепче прижал Серёжу к себе, тихо шепча: — Дай ему время, для обычных людей осознавать, что мир сложнее, чем им казалось, очень тяжело. Волков посмотрел на то, как Серёжа снова взаимодействует со своей… уже не галлюцинацией, похоже, широко раскрыв глаза и замечая то, что не видел раньше — то, как не совсем естественно мнётся одежда Серёжи, словно кто-то находится рядом с ним и касается его. Олег очень ярко почувствовал, что вот-вот может оказаться выкинутым из жизни Разумовского. Надумает себе рыжий что-то не то, или просто решит, раз Волков не может смириться с существованием его… Птицы… это не важно. Едва ли имеют смысл причины. Волков терять Серёжу не хотел. Птица… был. Кем бы он ни был. Галлюцинацией уж точно нет, хотя это бы успокаивало больше, как ни странно. Но Птица защищал Серёжу и был с ним куда дольше, чем сам Олег. Волков в более шатком положении, но не то, чтобы он собирался заставлять Серёжу выбирать. Хотя выбор, вероятно, несомненно, был бы очевидным. Волков прикусил губу до крови — привычка Серёжи больше, но с кем поведёшься, от того и наберёшься. Олега редко что-то настолько выводило из состояния равновесия, чтобы тревога пробивалась наружу подобным способом, разве что собственные, ставшие уже редкими кошмары о его до детдомовском прошлом. Привычный мир рушился на глазах. А может разрушиться ещё больше, окончательно, если Серёжа попросту решит, что им с Олегом не по пути. Волков не хотел этого. Он привык сражаться до последнего за своё. И защищать Серёжу. В том числе от его иногда лишних тревог. И даже если придётся от самого Олега — он тоже это сделает. Захотелось нервно рассмеяться. Вместо этого он решительно, с вызовом посмотрел туда, где, вероятно, находится этот… Птица. Взгляд так и говорил: «я его не брошу, даже не думай, что я откажусь от Серёжи». Потом перевёл взгляд на Разумовского. Нервно облизал губы. И сказал, как ни в чём ни бывало, словно сегодня самый обычный вечер, такой, как и все предыдущие до него: — Почитаешь мне? Птица на этот взгляд Олега фыркнул, но кивнул, хоть и знал, что его не увидят — он тоже не хотел, чтобы Волков ушел — что уж от себя таить — несмотря на то, что крылатого иногда бесило его присутствие в их жизни, он к нему привык. Сережа неуверенно кивнул, выпутываясь из приоткрывшихся крыльев и дотягиваясь до лежащей на тумбочке книги. Стоило ему сесть обратно, как Птица вновь прижал его к себе, чувствуя нервозность повисшую в воздухе. Олег чуть напряжённо добрался до своей кровати и лёг. Мог бы забраться на кровать к Серёже, но сейчас это казалось странным и… там ведь Птица, так? Бедная губа сегодня явно будет вся изжёвана от нервов. Он замер, приготовившись слушать больше голос Серёжи, чем сам сюжет — мысли всё равно сейчас были не о том, чтобы нормально его воспринимать. Постепенно под мягкими касаниями Птицы, Сережа расслабился, лишь иногда сбиваясь при чтении, кидая взгляды на о чем-то задумавшегося Олега. *** Олег думал долго и муторно. Пытался понять, осознать, собраться с мыслями в конце концов. В итоге решил плыть по течению. Зачем что-то думать и решать, если от Птицы лишь польза для Серёжи? Вот если бы тот обижал Разумовского, имелся бы хоть какой-то смысл. Серёжа бы не простил, если Олег из-за человеческих предрассудков и страхов перед неизвестностью недолюбливал бы того, кто был с ним с раннего детства, поддерживал и защищал. Волков бы сам себя не простил, если бы причинил Разумовскому такую боль. Он и так уже достаточно заставил Серёжу потревожиться, избегая лишнего физического контакта с рыжеволосым, доподлинно зная, что где-то рядом обитает Птица. Ну кого бы, скажите, не пугало такое соседство? Волков явно давно и прочно сошёл с ума, едва ли не помешавшись на Разумовском, раз его разумной опаски хватило на столь малое время. Проходит меньше недели прежде, чем Волков, как всегда возвращаясь с пробежки в их комнату, плюхается на кровать Серёжи, прижимается своим плечом о чужое. Улыбается чуть виновато замершему Серёже, который уже и не ожидал возвращения тактильности со стороны Волкова, и заявляет: — Привет, Серёжа, — по-прежнему улыбается, почти смеётся от странности ситуации и собственной неловкости. — И Птица? — получается как-то вопросительно. Крылатый тихо смеётся и пытается взлохматить волосы Олега, успев убрать кончик крыла, на который тот едва не сел. — Я же говорил — ему просто нужно было время. Сережа солнечно улыбнувшись, довольно обнял обоих, чувствуя, что теперь то все правильно.