Смотреть и видеть

Они смеются, несмотря на то, что оба мокрые из-за дождя. Серёжа лишь самую малость недовольно хмурит брови, когда вода затекает ему за шиворот. В руках у рыжеволосого букет из осенних листьев, которые они почти час собирали после школы, не торопясь возвращаться в их детский дом. Не маленькие уже, да и воспитатели привыкли, что воспитательные воздействия на Волкова едва действуют, а он тянет за собой и тихоню-Разумовского. Главное, что проблем слишком сильно не создают — разве что Олег дерётся изредка, отстаивая справедливость и Разумовского, но количество подобных инцидентов уменьшилось, и хоть рыжий побитым постоянно не ходит, уже лучше. Капли дождя шумят. Иногда шаловливо попадают в глаза, заставляя жмуриться. Но даже это неудобство не торопится портить им настроение. Они переходят дорогу по пешеходному переходу, когда Волков замечает неладное. Серёжа даже не смотрит в ту сторону, Олег успевает только оттолкнуть друга вперёд, но сам уйти — едва ли. Он как в замедленной съёмке видит, как Разумовский начинает падать вперёд, заваливаясь из-за толчка Волкова, но находясь теперь в безопасности, и как слишком быстрая машина попадает в его самого. Боль ослепляет на какое-то мгновенье. Хочется закашляться или закричать, но из рта не вырывается ни звука. Всё вокруг плывёт, перед глазами — обеспокоенное лицо Серёжи, и чьи-то ноги в мужских кожаных туфлях. Он едва слышит чужие всхлипы и слова — испуганные рыжеволосого и раздражённо-паникующие взрослого. Тело разрывается от боли, хуже всего почему-то голове. По виску медленно стекает струйка крови, оседая на пыльном асфальте. Кровь не только оттуда. Наконец мир меркнет, забирая его боль с собой. Сережа сидит около реанимации, едва сумев отстоять свое право находится тут — ведь когда приехала скорая, его не хотели пускать в машину — он ведь не родственник. Но медсестра все же вступилась за мокрого насквозь плачущего рыжего, который даже говорить сейчас не мог — он только плакал и тихо повторял, почти невнятно: «Олежа…» Птица не знал, что делать и как помочь своему человеку и его другу — все же его сил не хватило даже на то, чтобы как-то помочь Олегу, когда тот оттолкнул их. Наконец ожидание закончилось, из реанимации вышел пожилой доктор, несколько мгновений молчал, изучая вскочившего Разумовского. — У него есть родственники? — спросил он, к счастью без драматических пауз, которые часто бывают в фильмах. — Олежа сирота, как и я… — тихо ответил Сережа. — Как он? — отчаянный взгляд. А вот человек в белом халате свой взгляд отвёл, устало вздохнув: — Ваш друг в коме и никаких прогнозов мы дать не можем. Перелом заживёт, как и сотрясение мозга, но когда он проснется — никто не знает — может завтра, а может через десять лет. — Кома… — повторил Сережа. Он много читал и знал, что слова доктора абсолютно правильны — это состояние непредсказуемо. — А можно к нему? — спросил Разумовский, умоляюще глядя на врача. Тот вздохнул: — Ненадолго, тебя наверное уже потеряли, да и ночь уже. Едва дождавшись, пока Олега переведут в палату, Сережа буквально поселился на краешке его кровати. Он часами сидел, прижимая к себе безвольную ладонь Олега и тихо, сквозь всхлипы, прося его вернуться и не бросать его, их.