Смотреть и видеть

— Выкарабкается твой Волков, — успокаивающе говорил Птица Разумовскому, гладя того по макушке и укрывая его, и Олега своими крыльями. Пусть только попробует не выкарабкаться. Видел бы, что его состояние делает с Серёжей… Птица не знал, что делать. Волков выглядел болезненно, а его Рыжик осунулся вместе с Олегом, став бледной тенью самого себя. Разумовский хотел бы верить, но время шло, и врачи, и медсестры смотрели на него все более сочувственно, иногда пытаясь подкормить, но все реже говорили о надежде. А меж тем — мерно пищащий аппарат, который сохранял Олегу жизнь, должны были скоро отключить — никто не станет слишком долго тратить его на сироту, за которого платит государство, ведь оно даёт так мало… Чем больше проходило слишком быстро заканчивавшегося времени, тем хуже становилось Серёже. Каким бы стабильным не было состояние Волкова, пока тот не выйдет из комы, ничего особо не улучшится, уж точно не с перспективой отключения медицинского оборудования. Птица в качестве последнего отчаянного жеста, попытки хоть как-то помочь, отошёл чуть-чуть подальше от едва сумевшего уснуть Рыжика и коснулся лба Волкова. Птица не говорил Серёже, чтобы не пугать, но душа Олега находилась почти на грани, довольно близко к тому плану бытия, где комфортно мог существовать сам Птица. И сейчас он попытается вытащить его оттуда. И привязать к Серёже, чтобы помочь мечущейся душе Волкова, наконец-то найти ту связующую нить с реальным миром, и выйти из комы. Олег беспомощно блуждал по темноте, пытаясь идти на звук такого знакомого и родного голоса, но чем ближе тот начинал звучать, тем внезапно дальше оказывался Волков, и всё начиналось сначала. Почти отчаявшись, Олег почувствовал, как его что-то дёрнуло. Это было похоже на толчок или рывок в сторону временно затихшего знакомого голоса, сопровождающийся хлопающим звуком крыльев и чужого раздражённого шипения. Но Волков не видел ничего, кроме темноты и нерешительно возникающей нити, что шла откуда-то из недр его собственного сердца всё в ту же сторону, где когда-то был голос. Олег сорвался с места и побежал туда, куда его направили. Он будет думать об этом потом, когда выберется из этой пугающей темноты. Сережа дремал, утомленный уже которой ночью почти без сна, примостившись на краешке кровати, все также не отпуская руку Олега и даже во сне тихо звал его, не просыпаясь, и не замечая слез, вновь мочивших чужое плечо. Олег рывком, словно из-под воды вынырнул, вздохнул и открыл глаза, вздрогнув. Аппарат противно пищал. Но он едва обратил на это внимание, руки не слушались, на плече ощущалась чужая рыжеволосая голова Серёжи, но вместо того, чтобы произнести хоть слово в попытках того разбудить, Волков во все глаза смотрел на знакомо-незнакомую фигуру, сидевшую внизу кровати и прикрывавшую крылом Серёжу и частично самого Олега. Ему казалось, что ему привелось это в темноте, но сколько бы Волков не моргал, тот не исчезал… вот совсем.