Смотреть и видеть

Сережа мигом подскочил, чуть не запутавшись в конечностях — своих и Птицы, и побежал за девчонкой. Ближе к месту действия проводник уже был не нужен — крики и шум показывали, где была драка. Волков был настолько зол, чуть ли не до красного тумана перед глазами. Плевать, насколько правдивым было существование его чувств к Серёже, он не позволит оскорблять того и придумывать всякие мерзости только потому, что Разумовский чисто по-дружбе, и из благих помышлений решил ему помочь, и научить танцевать. Олег вообще Ваську терпеть не мог за то, что тот был главное заводилой в компании цепляющихся к Серому парней в их детском доме, и сегодняшние его слова стали словно бы последней каплей. Драка была серьезной — это уж навидавшийся за годы дружбы с Олегом, Сережа мог определить сразу. — Олег! — он попробовал как обычно позвать. Толпа вокруг заулюлюкала ещё громче. Олег обернулся на него лишь на миг, оттолкнувшись от своего противника и, соответственно, толкнув того в сторону. На лице Волкова отразилась сложная гамма эмоций, состоящая из отчаянья, решительности, вины и ещё чего-то. Сережа, видя, что они расцепились, поспешил удержать Олега. — Тише, хватит, пожалуйста, — тихо попросил он, вцепившись в предплечье друга. — Не лезь, — сказал Волков Серёже. Васька, потирая болящую от удара грудь, ехидно усмехался. — Что, потерял своего хахаля, и тут же прилетел на крылышках любви, Псих? — Заткнись, — прорычал Волков, делая рывок, но Васька ловко увернулся и даже умудрился ударить Олега в живот. Кажется, он потерял немного хватку после всех тех неприятностей с аварией. Васька чувствует себя при толпе, как рыба в воде, жадно вбирая чужое внимание. Присутствие ещё одного действующего лица, тем более такого, ему лишь на руку. — А что, правда глаза колет, Волков? Сам с Психом повёлся, сам таким же сделался. Два педика! Может ты уже тогда его хотел трахнуть? Если до этого было лишь немного красного тумана перед глазами, то теперь всё, пелена. Он даже не хотел смотреть назад, чтобы увидеть, как отреагирует Серёжа на подобные слова. В груди расцвела ядовитая роза гнева, больно раня шипами что-то внутри. С каким-то звериным отчаяньем врываясь во вновь вспыхнувшую драку между ними, Олег сделал всё, чтобы Васька пожалел о своих словах, нанося удар за ударом, иногда получая тоже, пока дыхание окончательно не спёрло, а их, чуть ли не за шкирку — за одежду потащили только подоспевшие воспитатели к директору детского дома. На Серёжу Олег так и не посмотрел. Теперь смысла сдерживаться не было — хрупкая надежда, порожденная словами и намеками Птицы разбилась на осколки, разрывая сердце в кровь. — Я же говорил… — тихий всхлип, заглушенный мягкими перьями на груди Птицы. — Его одна мысль о таком привела в бешенство, что уж говорить… — Дурак ты, Рыжик, — фыркнул Птица, касаясь когтистой рукой чужой макушки. — Вас ведь оскорбляли, чему ему радоваться? Сережа не стал отвечать — теперь он был уверен, что крылатый ошибается, а Олег, стоит ему догадаться о чувствах, давно разросшихся в душе Серёжи, и он если не возненавидит его, то будет считать мерзким и больше не подойдёт, постаравшись забыть о его существовании. Слезы тихо капали, пропадая в черных перьях, а плечи тряслись. Птица погладил его по спине. — Зря рыдаешь, Рыжик, зря. Спорим, Волче завёлся лишь потому, что вопрос задевал и тебя? — Не надо, не говори так… — заплаканные опустошенные глаза Серёжи молили без слов: «Не давай мне надежду!» Птица покачал головой. — Знал бы ты, насколько очевидны ваши чувства, стоит на вас обоих только посмотреть, когда вы рядом. Разумовский слушать не хотел, он сейчас был не в том состоянии, ему просто было плохо и страшно — что теперь будет — ведь Олег даже не взглянул на него… — Хорошо, — внезапно произнёс Птица. — Хочешь зря грустить — пожалуйста. Вернётся Волче, начнёт переживать, что у тебя снова глаза красные. На это Разумовский выпрямился и попробовал стереть слезы рукавом, сжав зубы и сдерживая всхлипы. Не совсем подобной реакции добивался Птица, он, скорее, надеялся, что Рыжик или успокоится, действительно, а не просто сделает вид, или разозлится. Но прежде, чем он успел ещё что-то предпринять, в комнату едва слышной мрачной тучей вошёл и сам предмет их разговора. Птица, нахохлившись, раздражённо посмотрел на него. Волков мазнул по нему взглядом, вопросительно вскинул бровь, случайно двинул разбитой губой и поморщился. Никакой медсестры — директор, удостоверившись, что серьёзных травм нет, решила так. Не то, чтобы Олег слишком сильно туда рвался. Ему хотелось как можно быстрее оказаться в их с Серёжей комнате. А ещё он этого боялся отчасти. И сейчас едва ли решился посмотреть на Разумовского. Мельком-мельком, но он смог заметить общий встрёпанный вид, чужие покрасневшие глаза и дорожки от слёз на его щеках. — Серёж? — взволнованно произнёс Волков. Разумовский не смотрел в глаза, но на предмет травм, не оглядеть не мог — это был рефлекс, выработанный опытом с годами. Естественно разбитая губа, явно никем не обработанная, не могла уйти от внимательного взгляда. — Тебе губу надо обработать, давай я… — привычные слова сорвались, прежде, чем он осекся. — Можно я…? — Конечно, — тут же отозвался Олег. Серёжа вёл себя почти как обычно, вот только в этом «почти» и крылась загвоздка. Похоже, того всё-таки задели слова Васьки… — Я всеми руками за. На руки со сбитыми костяшками рыжий тоже смотрел, не представляя — как коснуться, чтобы не выдать себя. Ему казалось, особенно после слов Птицы, что его чувства слишком очевидны. Привычные действия — аптечка, перекись, ватка, немного успокоили, Сережа лишь надеялся, что дрожащие руки не будут сильно заметны. Начал с рук — сейчас он радовался, что несмотря на то, что взрослым, как и воспитанникам детдома не нравились его длинные волосы, он не менял прическу. Заплаканные глаза спрятались за челкой, стоило наклонить голову, осторожно касаясь чужих ранок, привычно дуя, когда со стороны Олега слышалось тихое шипение. Волков позволял себя лечить, пристально смотря на скрывшегося за волосами Серёжу. — Сильно испугался? — голос Олега прозвучал достаточно тихо. — Надо было ему врезать посильней, чтобы он и не думал ещё какую глупость сморозить. Разумовский ответил не сразу, замерев на словах про глупость и закусив губу. Именно так — глупость… Вот чем для Олега окажутся его чувства, словно он сам не знал… И скажи спасибо, что не мерзость… В конце концов, поняв, что надо как-то ответить, он кивнул. Волков тем временем продолжил: — Мне жаль, что тебе пришлось услышать что-то подобное, — пробормотал он. — Ничего, мне неважно, что болтают, — выдавил из себя Сережа, по-прежнему не поднимая головы.