Фень Со и Фень Сара

      Мы с Со были в галерее. Сара не захотела идти с нами. Сказала, что если и есть на что там посмотреть в десятый, по её выражению, раз, так это на потолки. Потолки и вправду были красивы, а мы и вправду были в этой галерее уже не единожды, но пришли мы, кажется, совсем не для потолков. Я сама не знала, для чего. Сказать по правде, мне вовсе и не хотелось идти, а только было неудобно отказать Со и отправить её одну.       Когда мы пришли в галерею, пройдя пешком, по крайней мере, четверть нашего маленького города, Со не стала подходить к картинам, как делала это прежде, а сразу прошла в третий зал. Даже паркет, скрипевший обыкновенно под чьими-нибудь шагами, под её ножками замирал, как будто боялся напугать её резким звуком. Со стояла в арке третьего зала, не решаясь, как мне показалось, пройти внутрь, и только подойдя к ней сзади, я заметила, как она дрожала. Державшись одной рукой за дверной косяк, она неотрывно смотрела на скульптуру в углу. Услышав скрип моих шагов, она вздрогнула и стушевалась, отошла к стенке и стала пусто и без интереса, но делая такой вид, будто её это вправду занимает, глядеть на картину. Я решила, что мне не нужно её отвлекать, и встала у ближнего полотна, в который раз рассматривая мелкие детали и ища те забавные фигурки, которые обыкновенно выходят между листьями цветов с картин. Несколько раз краем глаза я сперва замечала, что Со поминутно оборачивается к скульптуре, а после глядит секунду на меня и, как будто испугавшись, отворачивается обратно к картине.       Скульптура и в самом деле была красива: мраморная дева стояла на резном пьедестале, украшенном такими же мраморными, как будто живыми, цветами и листьями, пряча за тонкой линией холодной ноги большеглазого филина, замеревшего с раскрытыми во всю ширь крыльями; уложив руку на вострый месяц позади себя, она дремала, укрывшись неряшливо во сне простынью. До чего она была изящна и светла, до чего холодна и неприступна и в то же время уютна и знакома!       Вдруг Со, неслышно подойдя ко мне так, что я не заметила её, тронула моё плечо.       — Мой друг, вы не могли бы… — она робко отвела глаза, явно смущаясь своих несказанных ещё слов, — не могли бы вы постоять со мной рядом немного?       Её просьба до того удивила меня, что любопытство просто не позволило отказаться. Со подвела меня, взявшись за мою пясть, к скульптуре и остановилась от неё в двух шагах. В этот момент она, кажется, забыла про меня совершенно. Со поминутно бледнела до белизны её по-детски пухлых губ и после тут же краснела, заливаясь краской до самых кончиков ушей. Она долго глядела в лицо мраморной девы, прежде чем решилась (я заметила, по крайней мере, два порыва) подойти к ней в полушаг и, остановившись, взять её руку в свою одними только пальчиками.       — Какая она… Холодная, — полушёпотом, так, как будто это было для неё самым большим удивлением, проговорила Со и, замерев на мгновение, невесомо провела по мраморной ткани на бедре девы. После одними только подушечками она снова коснулась её руки.       Не знаю, сколько мы стояли, но, судя по моим ногам, которые не шевелились с самого момента, как мы встали, и вряд ли могли бы скоро пойти, достаточно долго, прежде чем Со отошла наконец от скульптуры. Она поглядела на меня осоловелым, отсутвующим взглядом; щеки её от смущения покрылись мелкими розовыми пятнами; я заметила, как дрожали её пальцы, а после, когда я взяла её руку, чтобы увести, и то, что дрожала она вся и была холодна.       Весь вечер я боялась отойти от её постели, потому как она едва дошла до дома, а когда мы дошли, почти сразу легла и всё говорила что-то, шептала, глядя в потолок.       Когда часы пробили девять, Со вдруг вспомнила обо мне и, приподнявшись на локтях, попросила пить, а после, когда я подала, сказала, что мне нужно идти домой, пока не совсем ещё поздно и меня не хватились. Ума не приложу, откуда она узнала, что я молча ушла из дому к ней утром. Бред её скоро прекратился. Только когда она провожала меня взгляд её ещё гулял неопределённо, а улыбка, почти незаметная, ютилась крошечными ямками на её щеках, такая хрупкая и тихая, что, кажется, от любого лишнего шороха она готова была испариться, исчезнуть навсегда.