Тени перед чертой

Рука палача должна быть тверда, иначе он не палач. В палаче главная черта — милосердство и желание облегчить процедуру перехода от земного существования до суда Луала. Люди казнят по своему закону, живут по нему же, но кроме законов людских есть законы божественные. Луал карает строже. Арахна облачилась в полную форму палача для этого дня. С самого начала она решила соблюсти все формальности, чтобы никто не смел ее упрекнуть в невнимательности к своим обязанностям, в попустительстве или в черствости. Она облачилась в полный убор, выказывая и свое уважение к сегодняшним жертвам. Регар всегда говорил, что ничего не должно стоять между палачом и его служением закону. Что ж, сегодня ему выпала печальная участь проверить, насколько хорошо Арахна — его дорогая и любимая воспитанница усвоила этот урок. Если она справится — из него вышел хотя бы хороший учитель, если нет… что ж, палач, не сумевший передать свои знания, плохой палач. Регар не сомневался в том, что Арахна сдержит себя и проведет все так, как надо. Она подавала большие надежды, и Регар даже опасался когда-то, что ее заберут в другую Коллегию. Как эгоистичен был его страх! В другой Коллегии ей не пришлось бы марать руки и имя, пятнать кровью свою душу! Но Регар — человек и совершил ошибку. Привязавшись к Арахне, он сделал ее палачом, не подумав о ней, как о живой. Криво и косо плетя ее непослушные волосы в косы, сочиняя неловкие сказки для лучшего ее сна и гуляя с нею по тихим проулкам, Регар не хотел, чтобы она исчезла из его жизни. Понемногу он заразил ее любовью к своему мастерству и пытался внушить благородство… Но Арахна росла. Она неумолимо отдалялась и теперь между воспитанницей и наставником была пропасть, равная закону и преступлению. И теперь Арахна своей рукой должна была эту пропасть навсегда сделать непреодолимой, разделив его жизнь и свою на разные миры. Регар не знал, что таится в чертогах Луала, но верил, что сумеет подать ей знак, или, быть может, дождаться… Впрочем, жрецы когда-то говорили, что ушедшие к звездам Луала, поднявшиеся к его трону, становятся вечностью и могут лишь наблюдать за судьбами земных своих близких. Регару скоро предстояло это выяснить. Что до Лепена — он не желал больше существовать. Не достигнув единственной своей цели, не получив одного, но важного своего желания, он совсем потерялся и заблудился в мыслях. Для него все стало полусном-полуявью и он никак не знал, где кончается его бред и начинается реальность. Да и совесть замучила ему душу. Может быть, Арахна считала его последним подлецом, но ей не удалось бы и на половину так уничижительно подумать о Лепене, как он сам думал о себе. Для него все было кончено, и он находил это правильным. Да и Иас, пойманная на отравлении двух людей, сама по себе проигравшая глупышка, ошибавшаяся каждый день в своей жизни — молодой, тонкой, неокрепшей, не сопротивлялась неминуемому событию. Ей было страшно умирать, но жить оказалось еще страшнее. Она не чувствовала еще внутри себя жизни, но знала, что она есть и кончится вместе с нею. Оглядываясь же в пустоту, что виделась ей в душах, вглядываясь в ледяные глаза окружения, где каждый думал лишь о себе и вслушиваясь в змеиные шелесты, Иас не видела света и не чувствовала надежды. Говорили о войне, но она была привычна. Говорили о бойне и это уже пугало, ведь бойня — это не нападение врага, когда объединяются все, кто прежде не находил объединения, это просто уничтожение — беспощадное и жестокое. А за войной, как и за бойней приходит голод. Он уже наступал на Маару и крестьяне чуяли это, все чаще брались за вилы, бунтуя против высоких налогов и это тоже касалось слуха Иас. Она понимала, что такие существа, какой сделала ее жизнь, не выживают в период катастроф и волнений. У них нет покровителей, нет защиты, нет талантов, а жалость…ха, кому нужна жалость, когда сердце волнуется лишь за себя единственного? Всех не спасти. И Иас уходила без сожалений, но со страхом — она боялась боли. Унижение можно было еще снести, но как вынести боль? Наверное, смерть, это все-таки, нечто особенное, и, пусть неотвратимое, Иас хотела просто уснуть… День выдался ветреный. С самого утра задуло такими порывами, что многие зеваки, что еще не боялись появляться на улицах, не рискнули мерзнуть в этом ветре. Тучи тяжело собирались, покоряясь этой силе, что гнала их на Маару, и не было достаточно света, пришлось разжигать в Коллегиях свечи. Ветер был злым и холодным. Он хотел разогнать всех ненужных, нежеланных гостей с городской площади прочь, по домам, за закрытые и завешанные окна, за задвинутые засовы на дверях, потому что сегодня происходило то, что волновало и небо, и землю… об этом говорили все, говорили опять и с надрывом, потому что это была беда и это был скандал, а что приятнее — проходивший мимо: -Палач казнит палачей! -Опять! Они уже режут друг друга! Вспоминали и Сколера, казненного так недавно, жалели и злорадствовали. И, конечно, многие хотели бы видеть эту ироничную картинку, не только уличные карикатурщики хихикали, изображая извращенный сей подвиг палача, но…проклятый ветер! Ветер разгонял по домам и оставались лишь самые стойкие и отчаянные. Уже за одно это можно было благодарить ветер. Но он трепал и преступников, пробираясь под тонкое тюремное белье, надорванное у ворота, чтобы не было с тканью никаких помех; врывался в легкие с каждым вздохом, что так глубоки именно перед смертью; прожигал лицо, будто бы заглядывая, чтобы убедиться: жив?! И за это можно было ненавидеть ветер. Трепал он без всякой пощады и палачей. Сегодня они были оба торжественны и мрачны. Немногословны. Они не оглядывались по сторонам, и даже Эмис, облаченный также в полную форму, как и Арахна, не выдавал ничего в своем взгляде, кроме долга. А ветер налетал на ткань, бился с нею, желая скользнуть к телу, встряхнуть его, выжечь пустыню из взора, обжечь, сделать хоть что-нибудь, чтобы вызвать в палачах жизнь, но ткани были сделаны на совесть, и ветру оставалось только обвивать и удушать своих врагов, которые не замечали ветра. И ветер тогда налетал на телегу, в которой везли преступников, бился со скрипучими колесами, налетал на смирную лошадь и не мог остановить ни шага могучего зверя, ни самой телеги. Она лишь жалобно скрипела, умоляя оставить ее в покое и дать уже досуществовать… А Оллейн расщедрился. Он предоставил лучшую из телег для сегодняшней казни. Это было его маленьким знаком, тонким «прости» и еще более тонким «сожалею». Знак, который нельзя поймать. Если не захотеть, конечно, это сделать. Преступники ехали в одной телеге, но не заговорили ни разу друг с другом. Им мешал ветер, а еще — разный мир. Регар знал, что ему нужно молчать, иначе Арахна может не выдержать, иначе может сорваться Лепен, а это позор, а это — катастрофа и беда. Лепен был уже мертв внутри и его разум спал, не желая пробуждаться. Лишь горло судорожно сжималось, ища воздух Маары, но пропуская лишь ветер — колючий, холодный и злой. Но холод, злость и колючесть — это явления жизни и можно было даже радоваться… но разум спал и радоваться не хотелось и не получалось. А Иас утратила рассудок. Не совсем, конечно, но ум ее спасал от ужасного ожидания, от скрипа телеги. Ей вспоминались полевые цветы, которые приходят в каждый летний сезон на луга Маары. Они пахнут медом и их аромат пьянит и кружит мысли. И тогда еще такое ясное и высокое небо над головою и даже ей, кухонной работнице, хочется жить и кажется, что весь мир будет ее. Это особенный состав, варево из молодости, юности и летнего дня. Движения особенно легки и нет такого злого ветра, летом он добрее. Ей вспоминались венки. Коих переплела она великое множество. Самые разные, яркие, увядающие к вечеру, но плотно держали они форму. Когда Иас была ребенком и жила в Сиротской Коллегии, то любила представлять себя какой-нибудь лесной королевой. Это потом, когда об этой ее фантазии узнала строгая и непримиримая Наина, ее посадили в темный плесневелый чулан и долго ругали… И сейчас еще эти слова слышала Иас: -Власть и корона идет лишь от Луала и награждает этими великими дарами лишь Короля, да будут дни его долги. А всякий, посягающий на эту власть, достоин предстать пред гневом Девяти Рыцарей! И сыпались. Сыпались тогда слова, отпечатываясь в ее душе, и душили слезы — это же просто венки и просто фантазия! А под руками пружинила тогда мягкая трава. Палачи тоже не переговаривались. Во-первых, не о чем. Во-вторых, незачем. В-третьих, ветер рвал и их. Эмис не был на такого рода казни и не знал точно, что надо сделать, но, обладая с детства высокой восприимчивостью и вниманием, угадывал действия Арахны и был на подхвате. А она…пыталась быть живой, но внутри нее образовался камень. Желудок сковало, сердце стучало откуда-то издалека. Какое ей было дело до собственной жизни, если сейчас она эту жизнь перечеркивала сама? Ничего не осталось от Арахны, кроме вопроса: а была ли она вообще? Зрителей было мало для такого грандиозного зрелища. Но они были. Арахна, поднимаясь к эшафоту, увидела и присутствие принца Мираса, который показался лишь на мгновение, и скрылся под плащом…ей даже почудилось, что он показался нарочито, для нее. Был и Мальт, он не скрывал своего присутствия. Были представители двора, которых Арахна не знала, и знать не хотела, но выдавали высокое сословие костюмы и кружева, а также — брезгливое любопытство. Конечно, для тех, кто не сталкивается столь часто со смертью, и думает, что может от нее откупиться, смерть вызывает лишь значение игры. Она не для них, нет, ни разу, ни в коем случае — никогда! У них лучшие целители, лучшие кушанья и смерть существует где-то очень далеко. Вот и приходят, пощекотать себе душу, попугать…развлечься! Еще бы. Сегодня казнь врагов герцога Торвуда, обреченного уже давно и не знающего об этом. А Торвуд — друг Короля, да будут дни его кончены, в конце концов! Арахна невольно оглядела толпу нарядных дворян и попыталась понять, есть ли среди них злополучный Торвуд? Если есть, ей достаточно было бы лишь подойти ближе, пользуясь своим правом руководить казнью (правом и проклятьем) и тогда она разом убьет его и себя. Но Арахна не знала, как выглядит Торвуд и не могла угадать. Да и слабость в ней прошла. Она — палач, орудие. Ее деяния продиктованы законом, неважно уже каким законом. А Торвуд не значился в списке ее жертв. Зато значились сегодня там другие. Арахна ведет себя смирно. Это радует Регара, наблюдающего украдкой. Она достойно проходит это проклятое, непрошенное и, что хуже — ненужное испытание. Первым казнят Регара и в этом его облегчение. У Арахны даже голос не дрожит, когда она прочитывает приговор, и только взгляд, который она упорно обращает в толпу, но как бы мимо всех лиц, выдает в ней пустыню. Пепел! Это пепел жизни и всех чувств. Но кто будет глядеть в глаза палачу? Это страшно — ведь этот взгляд видит саму смерть. Это неловко — а вдруг там есть еще что-то, кроме смерти? И это неинтересно — интереснее смотреть на то, как держит себя жертва. А жертвы как будто отсутствуют. Выцветшие, они словно не существуют. Арахна повторяет слова приговора чужим голосом. Бесцветный и сухой, так непохожий на ее настоящий голос, он звучит ясно и четко. Да, Регару понятен приговор и он сам впервые слышит себя со стороны. Ему хочется надеется, что в его голосе мало дрожи, а больше надежды и облегчения, и нет удушливой сердечности, которая душит ум опаснее всякой змеи. Нет, Регар не возражает против обвинений. Смысл возражать? К нему приходили накануне казни. Ему дали понять, что все должно быть идеально, иначе… Всегда есть способ, как причинить боль человеку. Особенно, если у этого человека есть другой, дорогой ему человек. -Именем Луала! — Жрецу стыдно произносить это. Он знает Регара. Много лет он работал именно с ним и именно так. Только сегодня он — по-прежнему воплощает слово Луала, а Регар преступник. И это очень шаткая жизнь! Арахна не узнает своих рук, когда берется за рукоять меча. Это ли ее руки — такие маленькие, тонкие? Перчатки делают ее руки совсем чужими. Меч тяжелый, но Арахна знает, что это — облегченная версия, разработанная еще лет пятьдесят назад, когда в Мааре стали появляться палачи-женщины. Понемногу переняли этот образ меча и другие палачи, кому охота размахивать тяжеленной вещью, когда заботливо был выкован облегченный вариант? Он тоже тяжеловат, но им хотя бы можно орудовать, если приноровиться. А у Арахны рука тверда и сноровка есть. Ветер воет, и даже визжит, налетая на всех и каждого, будто бы желает убедиться, что все видят происходящее! Все в курсе, все видят одно и то же. Как легко отнять жизнь! Что она стоит? Регар много раз видел смерть и сам нес ее, но не выдержал и закрыл глаза, чтобы довести свою смерть в полном мужестве. Чтобы не дернуть головою, чтобы не уклониться… Раздражающе рассекает сталь воздух, и этот мотив подхватывает ветер, а в следующее мгновение ветер стихает, напуганный. Глухой стук отвратителен и может напугать любого. Так падает голова в специальную корзину. Тело отваливается лишь мгновение спустя. Кто-то взывает. Ветер? Нервная женщина? Сочувствующая? Кто-то пытается упасть в обморок. Но это не место для сожалений. Лепен, не выдержав, оглядывается на звук, стоя до этого спиной. И страх касается его удавкой. Одно дело нести смерть — другое принять. Даже если внутри тебя уже ничего нет, если нет никакой силы к жизни, умереть очень страшно. А Иас, тоже оглянувшаяся, теряет свой дух и, даже со связанными руками пытается сбежать. Но куда сбежишь, когда кругом стража? Куда сбежишь ты, когда даже сам ветер налетает и готов сбить с ног? И руки сводит грубой веревкой, что завязана умело, чтобы не причинить лишний боли, но не дать шанса избежать правосудия. Лепен выдерживает, а Иас нет. Лепен обретает пустоту в своем сердце, а Иас внезапно хочется жить и жадно хватает ртом ледяной воздух. Но куда там? Раньше надо было думать и раньше надо было бояться. Раньше умолять и просить. Её черед следующий. Это правильно. Тот, кто распределял места казни был логичен. Первым надо убить самого скандального, потом женщину, а не то заистерит. В конце уйдет тот, кто молод. Иас… дурочка, наивная, запутавшаяся, отравленная своей ненавистью, потерявшая все! Арахна не может ее ненавидеть, даже несмотря на то, что та совершила. Вернее, она ненавидела ее, но увидев сейчас перед собою, больше не смогла. А смысл? Иас покарала себя гораздо сильнее, чем это могла бы сделать Арахна или кто-нибудь другой. Иас визжит, отбивается, когда солдаты тащат ее к Арахне. Она почти не слушает слов приговора, умоляя всех и каждого. Зубами хватается за полы плаща Эмиса, но тот осторожно отталкивает ее и старается не смотреть ни на Арахну, ни в толпу. Он руководит подготовкой места — расчисткой от предыдущего тела, но, склоняясь над корзиной с головами, заготовленной заточенной монетой, что так легки в ходу у уличных воришек, срезает прядь волос с головы Регара. И чувствует себя вором. Но впервые не стыдно ему за воровство. Он не может сам себе объяснить этого поступка, однако верит, что поступок его — очень верный. А Иас подводят. Понятны ли ей слова приговора? Она мотает головой, отбивается из последних сил. Нет, ничего ей не понятно. Ни в коем случае непонятно. Нет, она кается, требует милосердия! Арахна подходит к ней и стража, уловив неведомое им настроение, отступает от рыдающей Иас на шаг. Арахна, нарушая все заветы и ритуалы, положенные палачу, садится перед Иас на колени и шепотом, чтобы никто не слышал, говорит: -Он ждет тебя. Тебя и твое дитя. Человеку мало надо для утешения. Иногда одно слово может успокоить гораздо быстрей и надежней, чем целая проповедь жреца. Иас никто не любил, кроме Сколера. Иас готова идти. она застывает, глядя в лицо своей смерти и соглашается идти. В следующее мгновение Арахна заносит над спокойным уже телом, из которого ушла уже душа меч. И снова обрывается жизнь. Но улыбаются губы на отсеченной голове. Арахна дала надежду. Надежду, которую никто не мог дать ей. Остается последний. Ветер торжествует, кружит и бьется. Но Лепен держит себя спокойно. Нельзя просто взять и умереть трусом. Нельзя уйти вот так. Особенно, когда тебя казнит та, кого ты больше всего любил. Да, Лепену понятен приговор. Нет, у него есть слово. Стихает толпа, довольная зрелищем и даже ветер притихает, вроде бы интересно и ему. Лепен же прожил простую жизнь. Привык говорить о простом и просить тоже. -Я многих разочаровал и за это мне не будет покоя. Мне жаль, что я не оправдал надежд и жаль, что я подвел самых близких своих людей. Моя казнь — это самое меньшее, чем я могу ответить за свою вину. Толпа любит такие вещи. Ей нравятся ругающиеся преступники, она обожает слезы и такие вот речи, и Лепен невольно входит в сердце многих юных девиц, что так падки на всякий жертвенный подвиг, не разбираясь о том, нужен ли был подвиг вообще. Арахна встает спиной к толпе, вроде бы как, проверяя, как лежит голова, и, воспользовавшись своим положением, едва-едва касается губами лба Лепена. Это прикосновение, которое сложно ощутить, но Лепен понимает его значение: прощен, он все равно прощен. Эмис смотрит на Лепена, пытаясь его возненавидеть за удары и насмешки. За попытку подставить и…нет в его сердце злости. Зато есть жалость. Не та, что к побежденному врагу, а к брату, или другу. Хотя, Лепен и не был ему другом. И уже не будет. Но разве это повод, чтобы ненавидеть? И в третий раз обрывается жизнь. Но сегодня не такая толпа, как прежде. Перемены, разлитые в воздухе, грозят обрушиться на землю, и толпа, рискнувшая к выходу, торопиться, не дожидаясь последних процедур, прочь. Даже самые знатные работают локтями, прокладывая себе путь, не взирая на неудобства и неподобающее поведение. А Эмис с солдатами собирает тела, вытирает кровь и убирает меч в телегу. Предстоит сожжение. Он смотрит на Арахну и видит блеск в ее глазах…блеск слез. Арахна встречает его взгляд и качает головой. Ей никогда не хватало духа, чтобы сопровождать сожжение тел. Это Регар мог. Это могли Лепен и Сколер, а она слишком труслива для этого. Да и страшно! Настоящая скорбь приходит не в момент казни, не в тот миг. Когда поднимается петля, или когда опускается меч, а в тот миг, когда падает в сторону тело, отваливаясь от жизни, когда надо жечь останки… Арахна не может. Физически не может. Ей вообще муторно. Она с трудом спускается по ступенькам, не видя ничего перед собой от слез. пару раз чуть не падает, но в первый — удачно хватается за впереди стоящего солдата, который подхватывает ее с пониманием, а другой раз ее ловит Мальт, не пожелавший оставить вместе со вспомнившей об угрозах толпой площадь. Площадь опустела. Впервые на памяти Арахны. Лавки многие стоят слепые, закрытые от посетителей. Все люди исчезают, словно бы растворяются, нырнув то в проулок, то за дом. Страх можно ощутить… У Арахны во рту привкус крови. Металлический, разъедающий. Она отталкивает руку Мальта и склоняется пополам, очищая и без того пустой, переставший бунтовать от безнадеги желудок. Еще мгновение она стоит, пытаясь отдышаться, отряхнуть от горечи, сжавшей ее горло, когда Мальт, сам не знающий, откуда в нем столько сочувствия, помогает ей разогнуться и закрывает ее лицо капюшоном, одновременно отворачивая ее голову от тел. Сделав знак всепонимающему Эмису, Мальт, обхватив Арахну для равновесия, тащит ее по улицам. Ему нужно довести Арахну в Коллегию. Там, накануне, посовещавшись, Эмис и Мальт, зная, что скоро будет горечь и боль, распорядились об ужине и о хорошей порции крепкого вина для Арахны. -Ей лучше потерять все чувства, — решил Мальт, — лучше так! Это для ее же безопасности. Да, Мальт допускал провал и сведение чьих-нибудь счетов с палачами. Грядущие сутки должны были открыть бойню. Сначала убийство Торвуда, потом принц Мирас возьмет со своими людьми власть в замке, а его люди, разбросанные по разным частям земли Маары, возьмут власть в своих регионах. Крестьяне долго не будут сопротивляться — уже подвезены обозы с зерном и мукою…крестьянину плевать, кто на троне, ему важнее желудок. А Мальту вместе с несколькими доверенными принцу людьми предстоит погромить, в самом деле, Коллегии и Секции потенциальных союзников короля и противников нового строя. Кровь будет. И будет невинная. Всегда будет. Учитывая, что для безопасности действа не стали оповещать даже Коллегию Сиротства — те почувствовали что-то сами. Но все же — дети оставались рядом с Коллегиями, что должны были скоро столкнуться с налетами. В каждой Коллегии были враги, ну, за исключением Палачей. Но если кто-то захочет свести счеты? Нет, лучше оставить Арахну без чувств и пусть себе…лежит либо до победы пьяная, либо до своей смерти такая же.