это церковь сожженых романов, и я слишком далек от мольбы

Потому что он разрушал то, что создавал сам, нить за нитью сплетая из посредственного сияния небосклона.

      Мир Чимина никогда не станет прежним, нет, никогда. Когда его друзья больше не друзья, а лишь те немногие, что знают, как его на самом деле зовут. Когда он замерзает с единственным дуновением бриза, и когда нежность только убивает его любовь. Когда он всегда был обыденностью, и когда он устал это отрицать. Когда он слишком часто оборачивался назад и, наверняка, поэтому споткнулся и упал, растянувшись на асфальте собственного безрассудства.       У Чимина за спиной догорает табачный закат, а он бросает пропитавшийся никотином букет ярко-красных роз, как бы то ни было банально, на прокуренный пол. Признаться, Чимин всегда был романтиком до рези в груди. Но, также честно говоря, у него не было на это никаких прав. Он смотрит сквозь уголок глаза и видит, как звезды на его небе медленно умирают. И разбивается, раз за разом, вдыхая облака сигаретного дыма сквозь марево своего сожаления. Потому что, на самом деле, ему плевать на звезды. Самая сияющая из них живет отнюдь не на точеном разлете костра небес.       Он взводит курок уже породнившейся снайперки и чувствует, как маленькие мысли ютятся в отдаленных каморках его головы. Это всегда так мучительно. Чувствовать, как в их гипотетических руках медленно появляются точно такие же крохотные ружья и паф-паф-пафают по твоему чертовому сердцу. А ты не хочешь ничего из этого. Но, к счастью или сожалению, Церковь Разбитых — пристанище твоей души. Просто ты — самый что ни на есть безутешный любовник, а пальцы твоей любви мерно покидают пространство меж твоих. И ты идёшь на все, лишь бы держать его милую тёплую ладошку в своей как можно крепче. Буквально на все. Что Чимин и сделал. Резко и бесповоротно перечеркнул последнюю букву в перспективной карьере, превратив её в жутчайший на вид карьер, и круто повернул дорогу жизни на сто восемьдесят, а то и на все триста шестьдесят и явно не в лучшую с точки зрения морали сторону.       И, наверное, поэтому Чимин поставил на перемешку плейлист из самых грустных песен и, на секунду закусив губу, подумал о том, как под эти самые великолепные песни тени танцуют на его могиле, двигаясь в такт похоронному маршу. Очевидно, он просто был рождён быть неудачником. Но также очевидно, наверное, и то, что он должен быть готовым к любому повороту судьбы, даже если она откровенно и без стеснений показывает ему задницу.       Но Чимин, конечно, не такой уж и слабак. Ну или просто хочет так думать. Он вставляет ключ в замочную скважину и почему-то испытывает такое внезапное отвращение к этому всему. К скважине, к ключу, к двери и собственной квартире. — Я дома, — устало лопочет по привычке и бросает ключи в тарелку у входа. — Ради Бога, разуйся не проходя хотя бы раз в жизни, и мне не придётся мыть полы каждый день. — Ты и так этого не делаешь. — Разувайся.       Чимин закатил глаза: ну как можно быть таким дотошным и таким до ужаса невежливым. Было бы куда приятней встретить у порога осмотрительное: «Поищем комедии на Нетфликсе и посмотрим то, что нашли?». Но справедливо так-то. Он стянул убитые чаки. — Как ты сегодня? — Чимин без явного энтузиазма в глазах увалился на диван и кое-как нашарил пульт от телека под боком. — Как я сегодня? Хм. Также, как и ты. Потому ты, чёртов дебил, знаешь, что я существую только в твоей голове. — И то верно, — с умным видом согласился тот. — А ещё ты полный отстой. — Я одного не пойму — ты существуешь в моей голове чтобы осуждать меня же? Лучше заткнись и выбирай, что мы сегодня посмотрим.       И это правда. Чимин тот ещё отстой. Но он не признает, вуалируя зависимость под любовь, а коверкание собственной жизни под неоспоримой силы воли подвиги. Нет, он не умер — он просто позволил себе неспешно разрушаться, так и не найдя в себе силы взойти на трон своей же бесконечной дороги настоящего и подчиняться своему же пути, потому что совсем неважно то, на что и ради чего он шёл. Намного важнее то, к чему это приведёт. Цель куда приоритетней направления, а смотря в темноту, главное — не ощутить на себе ответного взгляда. Он выходит на балкон и снова курит — курит быстро и дико, словно курит в последний раз, словно курит не ради того, чтобы курить, а ради того, чтобы в лёгких, забирая кислород, распускались отвратительные никотиновые кляксы.       Он просто знает, что любит того, кого любить просто нельзя. Того, кто не создан для чувств, безумно и совершенно по-мудачески не умеющего любить в ответ, но так смело и не скрытно любящего быть любимым. Того, для кого максимум эмоций заключается в желании увидеть голым и прошептать какую-нибудь абсолютно грязную фразочку на ухо. И ты вспыхнешь как чертовы Black&Gold, которых в пачке, кстати, осталась всего пара. Загоришься, как предрассветные небеса. Влюбишься до глубины изломанного сердца, до последнего язычка пламени, журчащего в венозной крови, влюбишься, и он сбежит, потому что сам не умеет, просто не умеет любить. Чимин просто знает, что вырезает дыру в груди тупым перочинным ножиком, ради того, кто никогда не подарит ему ни частицы себя, не оставит в доказательство своего существования ничего. Ничего, даже вяжущего аромата апельсина и корицы, остывающего на дрожащих от хрупкого плача плечах, потому что шлюхи, как известно, не пользуются духами.       Чимин ещё какое-то время думает о том, что, на самом деле, вопреки самовнушению и лести, Чонгук вовсе не ночует у подруги. Но, грубо выдыхая, все же не винит его. Хотя для рушителя судеб у Чонгука, честно говоря, маловато ответственности и многовато до боли очаровательных черт и привычек; таких, как, например, мелодично тягуче выписывать ноту за нотой, когда он в душе или мямлить разные бессмысленные глупости во сне. Наверное, Чимин просто окончательно сошёл с ума, но сквозь время тщательно запоминает все, что связано с ним: лёгкий стан, поступь ласковую, шелестящий шёпот и полуночный смех, что звоном растекается, ловко скользя между Луной и звёздами, минуя внезапно ослепляющие размытые огни.       Помнится, они стояли на балконе здесь, точно также, только вдвоём. Чимин курил. Чонгук просто держал его за руку, словно безмолвно просил защитить от всего мира. И Чимин, конечно, соглашался. Согласился он и однажды достать ему одно из игривых Солнц, но, вот незадача: схватил одно, и оно прожгло ладонь насквозь. Он просто, черт возьми, хочет спасти свою любовь, разве это так сложно? Разве он о многом просит?.. Но вместо этого, как всегда, получает только выбитую из колеи жизнь, в которой единственной гордостью может считать мысль о том, что однажды он был с ним. Лишь с ним и ни с кем больше.       И, однако, как в стиле Чонгука, всё-таки: влюбил и сбежал, оставил разгребать свои же ошибки, будто Чимин какой-то психолог. Он не психолог. Он вынужденный убийца, потому что любовь сделала его таким. Его угасающая и навскидку абсолютно обречённо умирающая любовь, которую он из последних сил надеется спасти.       А между тем любовь и вправду вернулась. В совершенно неадекватном состоянии, очевидно, обдолбанная до нельзя и оттраханная до потери разума. Но Чимин, конечно, даже не взглянул в покрасневшие и явно слезящиеся не от горя глаза фигуры, трясущейся в дверном проёме явно не от холода. Он всегда хотел быть его, чонгуковой собственностью, и это ненормально, но Чимин никогда не тщился понять своих мечт. Он всегда хотел быть его, хотел быть у очага этого огня, бушующего пожара, значит и не должен пытаться погасить его, усмирить или покорить себе, как угодно. Но, оборачиваясь назад: он и не пытался. Он сгорел в первые секунды. И, если бы не смотрел на мир сквозь призму света, наверняка, горел бы чертовски красиво.       Кровать, простыня, пачка субоксона на прикроватной тумбочке. А Чимин на балкон — предпоследний этаж, ладья рыжего Солнца в рваных ранах радужного неба и бешеное, почти животное желание прыгнуть. Не от плохой жизни, нет. То самое инстинктивное желание прыгнуть, утопая одиноким взором в бездне чёрной пропасти. Будто с прыжком расправятся крылья за спиной или исчезнут стержневые страхи, дело даже не в понятиях. Чимин никогда не тщился понять своих мечт. Но дело даже не словах.       Что будет, если не сдержать себя и прыгнуть?

Только оттого, что по капле он уничтожил все, что принадлежало ему.