это церковь сожженых романов, и я слишком далек от мольбы

Оттого, что он разбил свою душу, в попытках залечить чужую.

— Уберите пистолет, пожалуйста, — с выражением полного разочарования цедит блондинка сквозь зубы, обрамлённые серебряной цепью брекетов. Ей на вид лет шестнадцать, чем она могла кому-то так насолить? — Прости, малыш, — выдыхает Чимин, но дышать, на самом деле, жутко жгуче, — от этого зависит жизнь человека, которого я люблю, — он взводит курок, и бездыханное тело камнем падает на пол. Он швыряет револьвер рядом с ней и растворяется в ночи.       Слова по кругу бежали, раскалывая его голову вдребезги: «Скольких ты убил ради меня?». Даже не метафора, забавно. Это Чонгук спрашивал каждую встречу, словно ему не все равно на жалкие людские жизни. Скольких он убил ради него? Скольких? Многих как минимум. Слишком многих ради любовника, не умеющего любить. Он того не стоит, определенно. Но сколько людей и без него умирает каждый день? А Чонгук будто робот с чертовым синтетическим сердцем, что никогда не обливается кровью. А, может, так и есть? Абсолютно бесчувственная мразь. Люди не бывают такими. Или… только люди бывают такими? Жизнь порой слишком сложна, а Чимин так глуп и мал на ее фоне.       Так или иначе, он вновь на берегу, пропускает песок между пальцев, словно годы своей жизни. Песчинки сдувает свежий бриз. Это время. Это время его жизни, которую он потерял. — О, Минни, — точно не ожидал увидеть его здесь, одинокой апострофой на фоне гигантских верениц убогих слов, шепнул Чонгук, усаживаясь близко. Потому что слова только мешали им понимать друг друга. — Здравствуй, Чон. — Так официально… Все в порядке? — А разве не плевать?       Я всего лишь жизнь, которую живу. А ты — жизнь, которую я упустил. — Ладно-ладно, чего кидаешься-то сразу? Недотрах? — только усмехнулся уголками глаз и улёгся на холодный песок. — Как на работе сегодня?       Она была юна и непокорна, а я отчаян и обречён. Она хотела жить, а я боялся смерти. Жаль только не своей, потому что, в противном случае, я бы никогда не наставил на неё дуло пистолета. — Все как всегда.       И я стал киллером, но только ради денег, которые ты, наверняка, не на лечение потратишь, как поклялся. Потому что, в отличие от меня, тебе давно уже все равно на лихорадочный блеск, застрявший в твоих темных глазах, как в треклятом маятнике судьбы. — Мило.       Ты смеёшься, когда для меня было бы легче, если бы я вдруг по какой-то ошибке родился без слезных желёз. А когда ты уходишь, я просто умираю. Ты явно дал понять, что я для тебя очередная игрушка, ну а я, как чертов наркоман, повелся на твою лесть и кричу на весь мир, что Чон Чонгук — моя зависимость. И это прискорбно, но я не вру. Ты мне в душу наплевал, а я улыбнулся тебе в лицо, а отвернувшись, расплакался как девчонка. Не знаю уж, поймёшь ли ты когда-нибудь, что за чувство, когда каждый раз влюбляешься заново, смотря на тебя… да даже банально со спины. Потому что ты, Чон Чонгук, ходячая аморальщина. И я устал, просто устал тебя любить. — У меня тоже все по-старому.       Все по-старому. А что изменится, когда твоя жизнь настолько пассивно-созерцательна? Когда ты просто стонешь в ладошку или когда ублажаешь чужие одинокие губы, и ты наверняка скажешь, что проститутки не целуются, но это ложь. Потому что я знаю тебя с головы до пят. Не пытайся обманывать меня. Но все по-старому, и это отлично, я бы сказал просто прекрасно, потому что я боюсь что-то менять. А особенно яро и рьяно я боюсь потерять тебя. Выпустить твою руку объятий из моей в этом токсичном вихре судьбы.       Сердце колотилось с бешеной скоростью, и даже море кричало о поражении, а Чимин все сидел на берегу, как будто в вечном очаровании, любуясь на то, как потрясающе глубокие чонгуковы глаза ловят лунный свет и становятся в сто крат ярче. И можно уже не щурясь различить в них отражение Чимина, словно в разбитом зеркале, уродливое. Неужели это он? Выглядит сокрушенно.       Они распрощались, когда на часах уже красовалось два нуля. И ещё какое-то двузначное число следом, но оно слишком размыто, чтобы разглядеть. Потому что он ослеп, так долго пытаясь найти смысл в звёздах, так долго считая их и упорно запоминая каждую по непосредственному сиянию лучей. И все, что он мог — молчать о том, что никогда не будет его. — Я дома, — устало шепнул Чимин, поворачивая ручку двери до щелчка против часовой. — Рановато ты, — усмехнулся голос с тихой фальшью.       И Чимин ему мог лишь искренне позавидовать, потому что голос с тихой фальшью уж точно и подавно не знал, как в реальности бывает нелегко. — И что будем смотреть сегодня? — Сопливую мелодраму для капризных девчонок, они же так тебе нравятся. — Нравятся, — согласился тот.

Наверное это потому что в любви он потерял себя.