это церковь сожженых романов, и я слишком далек от мольбы

Потому что, умирая раз за разом, он ставил на себе крест.

— У нас всё время вселенной, Гук, — прошептал Чимин, заглушая тишину. — Бесконечность, слышишь? У нас в запасе останется бесконечность. Мы и есть бесконечность.       Чимин, массируя нагую грудь, размазывал по коже краску, как всегда, беря чуть больше фиолетового, чем стоило бы. Это превращало её в чёртов космический ипподром. По лицу он веснушками рассыпал блёстки, потому что они определенно точно почти как звёзды. Чимин обвёл восьмёркой персиковые ключицы, опустил палец в их точёный разлёт. Он выдавил из тюбика ещё, как прокажённый, он втирал всё буйство сочных цветов, оттенков синего, нежного сиреневого, розовый. Он засыпал блёстками всё тело: тело и живот, на котором устроился сам. Почувствовал, как Чонгук под ним почти задрожал в истоме от сбивчивого дыхания, упрятанного в сожжённых волосах.       Крохотный поцелуй заснул вечностью под левой лопаткой. Свинец в воздухе растворился, а на этот раз точно собственное имя слетело с разорванных ветром губ на судорожном выдохе, собственное, но с каким-то надрывом, с неохотой, с неприязнью. Взамен короткое «люблю» шепнул Чимин в яркий поцелуй, всегда зная, что ответ будет ложью. Небо окрасилось в блёкло-оранжевый.       Чонгук засмеялся. Чимин подумал, что похоже на верещание птиц, но тут же влепил себе мысленный подзатыльник: какие птицы среди космических струн? Это инопланетные наречия и звоны тысяч сердец разных цивилизаций. Чимин закрыл его глаза горячими ладошками. Это — услаждающее усталые очи солнце.       На просторах любой галактики, в любой вселенной — этой или параллельной, я все равно всегда буду тебя любить.       Но Чонгук не собирается подыгрывать, потому что, так или иначе, он не из робкого десятка. Притянув к себе, он почти кусает горькие губы, затягивая во все более страстный поцелуй. Чимин гипервентилирует и продолжает.       Даже ослеплённые Солнцем, Венера и Меркурий продолжают смотреть друг на друга с какой-то дикой нежностью, с какой-то лаской. Даже в агонии почти умирая, я прошепчу твоё имя, зная, что я для тебя давно стал никем. — У нас нет бесконечности, Минни, потому что ты знал, на что идёшь.       Конечно он знал. Он всегда знал. Всегда.       Чонгук накидывает свой до боли розовый пиджак на голое тело, потому что, очевидно, у Чимина закончилась наличка, а опытные проститутки не работают за «спасибо». Он наклоняется перед ним, чтобы ключицы казались острее и глаза глубже, облизывается, выгибает спину, потому что, честно говоря, он всегда был шлюхой, пусть и не всегда продажной. — Я болел, мне нужны были деньги на лечение, что ж, я воспользовался тобой. Теперь у меня все в порядке, ты преступник, а я не друг тебе, и никогда им не был, поэтому…       Чонгук щёлкнул пальцами и, сквозь рёв дождя, Чимин разглядел десяток вышедших из тьмы и явно вооруженных с головы до пят копов. Он глупо улыбнулся. Он знал, на что шёл. — Могу я покурить в последний раз? — Конечно, — усмехнулся Чонгук, зажимая горящую спичку между зубов, наклоняясь, чтобы зажечь протянутую сигарету, думая всегда только о важном. — Знаешь… — Знаю, Минни, знаю. Любить значит не обладать, а отдавать себя. И я не умею любить, знаю. Это рушит тебя, это крошит твои губы, разбивает твоё сердце, топит в бесконечном потоке слез твою душу, изламывает тебя до глубины твоих очаровательных шоколадных глазок. Но мир, понимаешь ли, никогда не был фабрикой по исполнению твоих мечт, поэтому стоило бы давно отказаться от них. Птицу видно по полёту, а птица не только летает высоко, но ещё и все видит. Нужно учиться летать в бронижилете, потому что все ещё есть охотники с ружьями. Вроде меня. И, как видишь, я пристрелил тебя невозвратно и совершенно по-ублюдски. — Я люблю тебя. Все ещё чертовски, сгорая от любви. И я не могу оценить тебя трезво, потому и не могу осудить. Но знай, я всегда-всегда люблю тебя. Люблю и не нуждаюсь в ответном чувстве.       Но сигарета стлела. А вместе с ней и чья-то маленькая исковерканная жизнь.

И это оттого, что он поднимался с колен и безустанно нёс крест своей жизни на своих же слабых плечах.