это церковь сожженых романов, и я слишком далек от мольбы

Потому что он жил надеждой.

      Дом очередного ненавистного братишки, которому вновь не по справедливости досталось наследство, обнимают апельсиновые языки пламени. Чимин в центре событий. Он и есть событие. Убегая, спотыкаясь и незаметно плача, он все ещё будто различает щелчки фотоаппаратов и молнии вспышек, также отчётливо, как однажды услышал в истоме чонгуковское «Тэхен», что совершенно точно никогда не было его именем.       Чимин на берегу. Солнце давно поглотил горизонт. Он плачет.       Ведь, на самом деле, не ожидал, что мир когда-то станет светлее хоть на пинту, учитывая, что он сам нацепил на нос эти темные очки собственной слабости. Но ведь звезды видны только в темноте, верно? И сколько должна продлиться эта темнота, чтобы они погасли, беря во внимание факт, что с каждым разом их становится меньше на одну? И сколько темноты нужно, чтобы непосредственным мерцанием они выжгли все сожаления и жалости Чимина насквозь, без остатка?       Он не знает. Также, как и не знает то, почему гудки тянутся так монотонно друг за другом вереницей и почему тусклый месячный свет вдруг забрюзжал небывалым звоном, ослепляя бешеной яркостью. Оглушая сумасшедшим сиянием. Пытаясь раскрошить и без того раскрошенное. Все ещё почему-то.       Чонгук не дома. Снова, наверняка, пьёт. Чимин просит приехать как можно скорее, но пора понять, что ничего важного в этом мире для Чонгука просто не осталось. Если у него и были когда-то какие-то желания.       Чонгук молчит. Ступни Чимина щекочут волны, но он не хочет даже улыбнуться, глядя в по-старчески сморщенное морское лицо. Хотя бы потому что весь мир откровенно над ним издевается. Хотя бы потому что в мире в принципе не осталось величия. — Ты болен, — судорожно дыша, почему-то продолжает спорить он, зная, что Чонгуку плевать на все его слова. — У меня нет шансов.       Это слышал не впервые, но веру здорово притупляло. Притупляло, но не убивало. Потому что уснувшие чувства можно разбудить, а что касается мертвых… А к черту. К черту чувства. К черту любовь. К черту. — Приезжай, пожалуйста. Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — на выдохе выплевывает, как легкую отрыжку, ведь, на самом деле, он врет. И даже не отдаёт себе в этом отчёта, потому что он клинический лгун.       И вот они на берегу вдвоём. Песчаные ветра играют с их спутавшимися волосами и кружат в танце запах пожара, а ноги с нежностью гладит прибой, словно стараясь усладить никогда не хватающим. Они не говорят ни слова, даже не смотрят друг на друга. Просто дело в том, что Чимин привык любить молча, а Чонгук не привык любить вовсе.       Играя со словами, нанизывая их жемчужными бусинками на лучи уходящего месяца, Чонгук вкрадчиво спрашивает про работу. Про деньги преимущественно. Спрашивает, давит на жалость, строит из себя чуть ли не мертвеца. Давит на жалость, хотя жалости он не ждёт. Жалость ему не нужна. Ему нужно кое-что более материальное. А Чимин и рад услужить, потому что не может, просто не может по-другому. — Заказчик переведёт деньги на следующей неделе. Я сразу отдам все тебе. Как ты, кстати, чувствуешь себя сегодня?       И опять неподражаемая чонгуковская актерская игра. Чимин не знает, чего этот черт добивается. Как ни крути, он всегда получает то, что хочет.       Он итак устроился-то неплохо: занимается тем, что умеет лучше всего, выручает нехилые средства с этого и бесконечно кутит. А тут ещё и Чимин хвостом бегает за ним. Отлично. Он, сам того не понимая, превратил себя в пустышку, тогда как Чонгук был целым миром.       А если по-простому: он спит со всеми подряд и шепчет приятности на ушко, выуживая попутно бумажки с кошельков. Чертова проститутка. Звучит ведь и вправду как работа непременно созданная для него. Потому что малыш никогда не влюбляется.       Они берутся за руки и лепечут песню сплетшихся на секунду душ, почти не разлепляя губ. Их колыбельная, усиленная порывом прохладного бриза в сто крат, едва ли не сразу убаюкивает бурный нрав вод. Океан затих и слушает, что поведают ему два абсолютно потерянных безумца, свернувших во тьме со своих бессрочных дорог.       Чимин без слов чувствует дрожь и накидывает свой бомбер на худые плечи, накидывает поверх чёрной чонгуковской косухи, искренне надеясь, что дело действительно в погоде. — Сколько человек ты убил ради меня? — А скольких ты поставил раком, ведомый собственным извращённым удовольствием? — Сколько на небе нетронутых звёзд? — Над головой всего около шести тысяч. Я по названиям могу перечислить их все. — Хоть одной из них дали человеческое имя?       О да, вот она, самая настоящая звезда, выжигающая пламенем лёгкие, сидит прямо передо мной и нервно теребит лоскуток прокуренной косухи. — Хоть одного из твоих клиентов заботило как тебя зовут?       А мне важно все о тебе. Каждая, блин, крошечная деталь. Потому что я не могу без тебя. Потому что я вдыхаю твою невзаправдашнюю нежность, без неё не могу жить. Потому что я внушаю себе, что это правда. Потому что я люблю тебя, так неправильно и сложно, я люблю тебя.       И в другой вселенной, в другой жизни, возможно, будучи не таким мелочным, я бы прыгнул, я бы не сдержал себя и прыгнул в пропасть, я бы рухнул камнем с предпоследнего этажа, лишь чтобы убедиться в том, что я всегда умел летать.       Фазы шума сменялись тишиной из тех, что где-то в подкорках возбуждала желание вырезать себе к чертовой матери уши. Чимин не выдержал и, будто взрывая все мосты, в безнадёге прижался губами к губам, и это лучшее чувство на свете. Чувствовать так близко, чувствовать, как собственные, его разбитые хрустальные уста.

Ведь он убил в себе все чувства, оставив место лишь сладкой горечи поражения.