Ломая маски

      Никто из них не знал, как они дошли до такого. Как их случайная встреча в ресторанчике в Ли Юэ переросла в знакомство. Они не знали, почему они встречались каждый раз, распивая вино. Не знали, почему в очередной раз они скрещивали мечи, уйдя в безлюдную глушь. Или знали? Если честно, уже не уверены. — Я не из тех, кто кому-то раскрывается, — звучало в один вечер на поляне, пока они переводили дыхание, отхаркивая кровь. — А я похож на того безумца, кто делает что-то такое? — усмешка получается у Кэйи хриплой, он заходится кашлем, отхаркивая воду, смешанную с кровью. — Но знаешь, ты мне нравишься. Ты хороший противник. — Рад стараться ради такого зрителя.       Напускной поклон, пускай тело и вело в сторону, кровь мешала видеть единственным глазом, но не добавить этой сцене театральности не мог, получая на это сиплый смех, а следом и кашель. Вся поляна вокруг них разворочена, превращена в месиво из земли, камней, крови, льда и обломков древесины. И всё это напоминало вязкую кашу из-за воды, которая хлюпала под ногами. На телах ни одного целого места. Кровь пропитала одежду, покрывала кожу, стекала из неглубоких, но многочисленных ран. Они выпивали из друг друга все соки, все силы, опустошая до приятного чувства, словно с плеч убрали любой груз. В который раз это повторяется? В пятый? Десятый? Они могут спокойно обсуждать погоду, а потом сцепиться так, словно они давние враги, но всё это вечная игра, несерьёзный спарринг, где каждый знает, где находится лимит другого, знает, когда надо остановиться, чтобы не убить оппонента. Но в этот раз происходит сдвиг в привычном ритме из редких встреч, посиделок за общим столом с вином, а потом и последующей драке, где они выпускают пар. — Можем пойти ко мне, всё обработаем, а то откинешься ещё, не хочется терять такого друга. — Так мы друзья, Тарталья? — Сделаем вид, что это так, что-то имеешь против? — улыбается, смотря своим жутким, словно пустым взглядом, но сейчас глаза слегка поблёскивали. Так было после каждой их битвы. — Мне всё нравится. Надеюсь на тёплый приём с горячей ванной. И да, ты вновь за всё платишь. — Как прямолинейно, — улыбается, стирая тыльной стороной ладони кровь с губы. — Я выполняю свою работу! Подрываю финансовое положение Фатуи.       В ответ на это смех. Они сложили оружие, направляясь в город уже под покровом ночи. Впервые не рады этим ярким фонарям с тёплым светом. Все прохожие оборачивались на них, но они шли спокойно, шутя, подкалывая друг друга, словно случайно касаясь особенно болезненных ран друг на друге. И со временем это стало привычной обыденностью. Съёмная квартира Тартальи позволяла им ночевать там вдвоём, отмываясь от крови и застирывая уцелевшие вещи. Владелец апартаментов хмыкал каждый раз, как видел эти привычные стирки, на что получал усмешку и прищур с красноречивым «О простите, забыл, что один юнец тут любит разбрасываться деньгами». Язвит, не стыдясь.       И постепенно контраст их взаимоотношений с окружающими начал бросаться в глаза им самим. С другими приветливые и галантные, улыбки украшают лица, а с губ срываются лестные вежливые слова, перемешанные с шутками. Они топили окружающих людей в своей харизме, не снимая выученных масок. Но почему-то, стоило им оказаться наедине, оно с треском рушилось. Никакой лжи, никакой фальши, обнажённые нервы, голая кожа, на которой расцветают синяки от каждого прикосновения. И чем дольше это продолжалось, тем больший слой кожи снимали они друг с друга. Словно пытались дойти до голых костей, на которых выросли их личности. Но оба знают, что эти кости гнилы и от них исходит лишь запах разложения.       Улыбки превращаются в звериный оскал, а шутки целятся метко куда-то под рёбра. Они испытывают терпение друг друга, пытаются побольней задеть, глубже впиться когтями в натянутые ещё днём маски, чтобы содрать их вместе с новым, неизведанным раньше слоем кожи. Но там от кожи лишь слово, тут уже идёт плоть. С каждой встречей бои всё яростней, всё агрессивней, бьются в свой максимум, стараясь задеть, ранить, победить, сломать, подчинить. Им это не нужно, но их подстёгивает азарт и адреналин.       После победы адептов над Осиалом Тарталья начал срываться больше, сильнее. В их первую, после перерыва, встречу Кэйа был готов поклясться, был непозволительно близок к смерти от этих натренированных убивать рук. Ярость на чужом лице и вновь живые глаза, полные возмущения и обиды, но направленной далеко не к нему. К кому-то, кого он хочет представить на месте Кэйи, чтобы хорошенько выбить всю дурь. И Кэйа подыгрывает ему, не открывает своего рта, не давая сбиться с представления своими шуткам или голосом. Он смотрит, впитывает эти эмоции, потому что потом эти глаза вновь станут мёртвыми, выдавая своего владельца, но люди никогда не замечают этого. Они смотрят на губы, вслушиваясь в мастерскую речь. Им плевать, кто перед ними.       Меч трещит под многочисленными выпадами клинков. Вода бьёт по оголённой коже не хуже заточенного ножа. Мелкие царапины украсили обнажённые руки. Отступает в очередной раз за этот вечер. Слышит сиплое дыхание и видит взгляд, затуманенный поволокой гнева. И тут уже нет уверенности, остановится ли он или убьет чисто случайно, забыв, кто перед ним на самом деле. Под ногами дрожит пол. Неожиданно из воды появились водные столбы, мгновенно уходящие обратно в землю. Уворачиваться от этих магических атак получается с трудом. Когда только успел научиться? Отскакивает назад, почти запинаясь о разбросанную мору. Сегодня в Золотой Палате? Личные счёты с этим разворошенным чей-то дракой местом? Но по его состоянию можно даже предположить, кто именно виноват.       Усмехается, но всё ещё не говорит ни слова, следя за каждым резким движением в его сторону. Из-за воды всё плывет, когда в него всё же попали. И клинок проскальзывает непозволительно близко от шеи. Но вот только Тарталья открылся в этом отчаянном движении. Это зря. Колено беспощадно врезается в живот, выбивая из чужого рта хрип. Неосторожный шаг назад, в попытках вновь дышать и не терять позиций. И Кэйа ринулся воспользоваться положением противника, но воздух наполнился водой, заволакивая всё туманом. — Чёртов Фатуи, опять дистанция? — шипит тихо, пытаясь разглядеть в помещении единственный силуэт. Но ничего. Что же, тогда играть по правилам он тоже не собирается. Раз пошла такая опасная пляска со смертью. Воздух затрещал от обилия магии льда, которая начала льдинками окружать своего владельца. Раз. Два. Три. В полную силу, верно? Вода под ногами с треском начала превращаться в лёд, сразу покрываясь паутиной из сколов. Столбы потеряли источник, последний был превращён в глыбу и рухнул в одну из сторон. Было слышно, как он развалился на сотни осколков, коснувшись пола.       Поток стрел начался со спины, но быстро менял направление. Пускай Тарталья и говорил, что плох в работе с луком, но тренировки и упорства нельзя было не замечать. Он почти удачно насаживал капитана кавалерии на наконечники стрел, помогали лишь годы тренировок и подготовки к службе. Уворачивается, скользя по полу, впивая ногтями в ледяную гладь. Туман начал превращаться обратно в воду с таким понижением температур.       Неожиданно в воздухе затрещало электричество, и Кэйа с трудом успел увернуться перед тем, как копьё ударило под самым носом. Это было очень близко. Отпрыгивая назад, чувствует, что этот бой очень уж выматывающий. А Тарталья словно и не напрягался, продолжая серии ударов, смешивая силу Глаза Бога с порчей. И это уже ощущалось совсем не по правилам. — На кого так злишься? — наконец-то заговорил, увернувшись от еще одного удара копья и следом полетевшего града стрел. — Чжун Ли! Лжец! Водил меня за нос! Воспользовался, признался в этом и бровью не повёл! Мудень! — О, тот самый консультант похоронного бюро? Ты так вдохновенно о нём отзывался. — Да пусть идёт он нахер со своими играми и проверками! Я искал этот драконий труп, провернул столько махинаций, чтобы узнать, что это ебучая подделка! Чертов архонт!       Кэйа хмыкнул, отмечая про себя, что Тарталья способен разболтать некоторые вещи, если вывести его на гнев, но решил не подавать вида, что сказали что-то больше нужного. Продолжает защищаться, отходя назад, чувствуя, как силы постепенно покидают тело вместе с кровью из многочисленных ран, которые стали гораздо глубже из-за вновь сократившейся дистанции и клинков, которыми Фатуи обращался значительно лучше, чем луком. — Так оскорбился на такую ложь? Ты же его тоже использовал. — Не использовал, а воспользовался сложившейся ситуацией! Я с ним познакомился ещё до всей этой хрени с этим псевдо-убийством. А он изначально всё знал и делал вид, что заинтересован! Что… — Тарталья осёкся, давая Кэйе время для резкого удара мечом, разорвавшим рубашку, кровь сразу начала окрашивать белую ткань. — Ещё и эти блядские палочки. — Так всё плохо? Мне казалось, что ты у нас такой независимый и самостоятельный, ничего задеть тебя не может, — усмешка трогает губы, пока Кэйа продолжал наступать, меняя позиции, смешивая лёд с обычными атаками. — Он даже не раскаивался! Я был лишь частью плана! Частью контракта! Этого хрен знает какого контракта с Синьорой! Меня водил за нос не только Чжун Ли, но и она! Договорились у меня за спиной, как крысы в порту, а потом использовали для своих целей. Что б Синьора удавилась этим сердцем бога, пока добирается до Снежной. Я был ему не интересен! Ему нужен был хаос, который я несу за собой. — О, ну, хаоса ты принёс достаточно. Призвал целого Осиала, чтобы призвать архонта. — И он даже в тот момент не явился! Блядский ходячий прах. — Вижу, тебя это очень сильно ранило. Задело нежное нутро остатков души? — А ты представь, что тот, в кого ты, такой идиот, был влюблён, использует тебя и ни грамма вины. Попользовался, сделал твоими руками то, что хотел, а потом оставил позади… — Ожидал одного от него, а он делает совсем иное?       Кэйа усмехнулся с горечью. О, ему знакома эта ситуация. Ожидал понимания, а в ответ… Ожоги заныли под слоями одежды, отзываясь фантомной болью того далекого дня. Сколько лет прошло, а они продолжают напоминать о себе. Пиро стихия, увы, беспощадна в своей ужасающей мощи.       Кэйа и Тарталья замерли, стараясь отдышаться, возможно, в этот раз они перешагнули свой порог. Стоило остановиться, задуматься хотя бы на секунду, сколько длился этот бой, как тело пронзает невыносимая усталость, ноги начинает подкашивать от всей потерянной крови. Золотой пол утоп в ужасающем красном. — Думаю, нам пора заканчивать, Тарталья, иначе на одного Фатуи в Тейвате станет меньше. Будет грустно умереть от кровопотери такому воину.       Тарталья ничего не ответил, лишь направился в сторону выхода из Золотой Палаты, прихрамывая на одну ногу. Извиняться будет позже за множество будущих шрамов, да и Кэйа не спешит каяться. Виноватым себя определённо не чувствует. И пускай тело всё болело, отдаваясь пульсирующей болью в каждом участке, он чувствовал, что сам выпустил немного пар, вместе с тем узнав немного новой информации о местном архонте, который, видимо, решил отойти на пенсию, раз пытается уйти в мир людей, заметая следы своего божественного происхождения. И всё же он смотрел на Тарталью и чувствовал в очередной раз, как между ними много общего, причем в самых пугающих и печальных аспектах. — В случае чего у тебя я точно оставлял пару бутылок вина. Выпьем, залатаем раны и поговорим по душам. Сегодня я твой личный психолог и подушка для слёз. Можешь поплакаться мне в плечо. — Да заткнись, Кэйа. Надо купить ещё пару бутылок сверху. — Хороший настрой, — усмехается, хлопая по плечу под болезненное шипение. — На этом и договоримся.

***

      Прошёл, наверное, месяц с тех событий, за временем нужды не было особо следить, не тогда, когда кто-то в отпуске, а другой работает в банке, копаясь в очередном ворохе бумаг. Но этот вечер вновь был полностью их. Несколько бутылок хорошего вина и напряжение, скопившееся с прошлого их раза. Когда это маленькое дополнение их своеобразной дружбы началось? Никто из них не знает, но разбираться определённо не хочется.       Вцепившись, словно в очередной завязке драки, они превращают идеально заправленную постель в измятое поле боя. Тарталья с силой вжимает в постель, седлая бедра, сжимая запястья до будущих синяков, прижимая к одеялу, смотря своим пустым взглядом, таким пугающим и завораживающим. Кэйа выгибался в руках, стараясь скинуть тяжёлую ношу, но в ответ на это лишь смех и усилившаяся хватка. Наклоняется к шее, вцепляясь зубами в кожу, распарывая её зубами в кровь. В ответ на это шипение и попытки дернуть ногами. Боль огнём распространяется от раны, которую ещё раз прикусывают, отстранившись на пару жалких секунд. Кровь стекала, впитываясь в белые простыни. Тарталья отстранился, слизывая её с губ, не отрывая взгляда от чужого лица. Кривая улыбка и окровавленные зубы. Наслаждается уязвимым видом и отметиной, которая не сойдёт с кожи ни за неделю, ни за месяц, возможно останется рубцом на всю жизнь, только бы ещё раз укусить, впившись глубже в плоть. Их секс — это борьба. Эта же схватка, но в другой плоскости. И потому расслабляться тут тоже нельзя. Они бы хотели, чтобы с ними был кое-кто другой, но у них есть лишь они.       Тарталью неожиданно скинули одним рывком, ударив коленом в рёбра, выбивая воздух, заставляя согнуться и упасть от следующего толчка на спину. Положение сменилось. Кэйа смотрит потемневшим взглядом на это, не сдержав усмешки. Срываются друг на друга, принося с собой лишь боль и грубость, потому что с другими они бы не поступили так. Потому на друг друга они срывают копящееся напряжение и злобу, выливают свою жестокость и боль. Потому что те, кого бы они желали видеть, не с ними.       Затрещала крио магия, схватывая запястья в крепкие кандалы. В этот раз битва короткая, пускай Тарталья и брыкался, задевая ногами бока, скинуть не получается. Кэйа держит крепко, впиваясь ногтями в открытый бок. Вдавливает их в кожу так сильно, как может. Пока в какой-то момент под пальцами не становится влажно. Пока подушечки не окрашиваются алым. Ведёт по чужой нижней губе, словно оставляя след помады, отдающей железом на языке. Калечить друг друга им уже так привычно. Ему плевать на сохранность вещей, всегда ведь купит новые, не смотря на ценник. Глаз Бога откидывают к чертям подальше, чтобы не получилось им воспользоваться, а следом разрывают ткань ножом. Она глухо трещит в тишине комнаты вместе с тяжелым дыханием. Открывает исписанную шрамами грудь, чтобы вновь провести уже по ней ногтями, словно стараясь снять верхний слой кожи, словно стараясь разобрать оболочку до тёплых пульсирующих внутренностей.       Словно извиняясь, ведет губами по шее, но в нём ни грамма вины. Руками сжимает крепкие бока, под которыми натренированные мышцы, которые напрягаются от холодных прикосновений. Специально понижает температуру собственной кожи, чтобы холод жёг чужую, разгорячённую алкоголем и закипающим где-то внутри гневом. Пальцами по рукам, проводя по старым шрамам от непрекращающихся битв, узнавая в некоторых те, что нанёс сам в пылу тренировок. Впивается в них ногтями, вызывая шипение. — Узнаешь плоды твоей работы? — О да, свой почерк сложно не вспомнить.       В ответ на это усмешка и оскал. Они не могут улыбаться друг другу нежно. Их улыбки пропитаны либо болью, либо злобой, либо жалостью. Их отношения построены на общих травмах, на боли, на осколках масок. Тянется к лицу, словно за поцелуем, но лишь кусает губу, сжимая излишне сильно, чтобы появились багровые капли. Чужие руки дергаются в ледяных кандалах. — Оу, тебе не нравится твоё положение? Ну подумаешь, сегодня подставляешься ты. — Не дождешься, чтобы я так легко сдался. — Тогда сражайся. Ты же не хочешь оказаться не на первом месте вновь?       Тарталья скалится и воздух пронзает напряжение. Кэйа мастерски ковыряется ножом в ещё свежей ране, вороша то, что уже начало гнить. Он играет с огнём и желает этого. Он хочет сопротивления, хочет сражаться, хочет доказать себе что-то. Или довести другого до понимания чего-то. Накидка полетела на пол, мешаясь под руками. Зубы цепляются за плечо, просто разрывая кожу, не оставляя четкого следа от зубов. Насилие ради насилия, ради доминирования, ради ощущения власти, ради того, чтобы выплеснуть свою боль. Иметь контроль хоть где-то.       Звук трескающегося льда доходит до слуха не сразу, но потом резкая хватка на волосах заставляет подавиться очередных вдохом. Вжимают затылком в постель, ударяя в бок, наверняка оставив после себя ещё парочку синяков, которые будет тяжеловато объяснить кому-нибудь. На секунду всё мешается и в следующее мгновение вновь снизу, а над ним Тарталья, который улыбается, как победитель, уверенный в своем положении. В этот раз руки затягивает ремень и тут уже не потрепыхаешься. Слишком туго, болезненно, но на это наплевать. Эта их игра безумия. Чайльд смеётся, наклоняясь ниже. — Кто-то потерял бдительность, капитан? Ну ничего, станет тебе уроком, что Фатуи нельзя недооценивать.       Мертвые глаза блестят нездоровой жизнью. И Кэйа засматривается ими, которые обычно необычно пустые и стеклянные, но во время каждой их такой битвы они меняется на такие, горящие жизнью и некоторым безумьем. Тарталья поднялся с постели, найдя свой Глаз Бога, скидывая с плеч остатки от его одежд, от которых остались лишь тряпки. Всё это окажется в мусорке на следующий же день.       Почему бы не ответить взаимностью на такую порчу. Вода концентрируется между пальцев, в ладони, превращаясь в острые клинки. Наклоняется над телом, чтобы провести тонким лезвием по груди, по вырезу одежды и вниз. Жилетка распахивается, а вместе с ней и рубашка. Ткань разрезана без каких-либо проблем. И через несколько жалких секунд на груди появляется длинная царапина, которая медленно краснеет от приливающей крови, постепенно собирающейся крупными каплями. Пальцы не особо ласково размазывают её по смуглой коже, по напряжённым мышцам, отодвигая уже бесполезные тряпки, открывая обилие шрамов под ними. Всем видны лишь нетронутые места, но стоит залезть глубже — куча отметин прошлого. Какая привычная картина. — Опять портишь мои вещи? — Куплю новые, — отмахивается, усмехаясь, знает, что Кэйю это подбешивает, но продолжает это делать каждый раз. — Это взаимность. — О, тогда дай мне только шанс, отплачу взаимностью на кое-что другое, — скалится, дергаясь под придавившим телом, на что ответом лишь властный смешок.       Одежду отодвигают, открывая больше голой кожи с выступающими мышцами. Лезвие скользит, как по полотну, надавливает на старые шрамы, повторяя их рисунок. Накладывает поверх, наслаждаясь блестящей в полутьме комнаты кровью. Наклоняется к торсу, слизывая эти багровые капли, чувствуя знакомый привкус, который будит внутри какое-то безумие, одержимость, тьму. Давит сильнее клинками, и красного всё больше и больше на коже. Кровь размазывается неровными разводами, стекает по бокам и груди, марает простыни своим жутким рисунком нездоровой страсти. Кэйа шипит, выгибается, но губы трогает ухмылка.       Это даже возбуждает, зная, что Тарталья хотел бы видеть не его, хотел бы отомстить, сразиться, покалечить, чтобы потом стать верной псиной, чтобы не отпускать, привязать к себе. Люди из Снежной такие странные и удивительно преданные. Кэйа почти восхищается.       Царапает ногтями собственные ладони на особенно глубокую царапину, на горячий язык, слизывающий алые дорожки. Возбуждение нездоровое. Доля мазохизма в нём всё же есть. Ведь другого отношения всё равно не достоин, как ему показала вся его жизнь. Пусть так, лучше привыкать и наслаждаться болью, чем надеяться на нежности. Но сдаваться — тоже не его стиль. Иначе бы его тело нашли в ближайшем озере.       Скоро на коже почти не осталось места без мелких и крупных царапин, которые всё кровоточили и кровоточили. Играть по правилам не его путь. Можно себе позволить парочку хитростей. Глаз Бога, который ещё не успели стянуть, стал прекрасным подспорьем. Кожа ремня растрескалась, разрываясь на множество мелких кусочков, стоило её проморозить до самой глубины. Удар тяжело пришёлся куда-то в живот, толчок всем телом. Под повязкой что-то заискрилось, отдаваясь странным нагнетающим магическим напряжением. Руки связала какая-то странная лоза, сверкающая голубым в комнате, что постепенно погружалась во тьму. Тарталья кашлял, чувствуя, что от такого удара не удивительно было бы кому-нибудь другому показать свой внутренний мир, но сам лишь кашляет, чувствуя, как на секунду заслезились глаза, а вместе с тем руки сжало сильнее. Взаимные синяки. — Теперь мы вернулись к начальной точке, — Кэйа усмехнулся, расслабленно садясь перед Тартальей, лоза притягивает тело к изголовью, закрепляясь на нём. — И что это такое? Когда научился? — Всегда умел, но я этим обычно не пользуюсь. Ты — счастливое исключение, — улыбка, по которой хочется ударить, смотрит своим единственным открытым глазом словно в самые глубины тёмной души. — Ты же знаешь сам, Бездна, Каэнри’ах, всё это. — Да-да, ты рассказывал эту веселую историю. — Прямо анекдот.       Скалит зубы, с силой надавливая на грудь рукой, чтобы впиться ногтями в бледную кожу, делая её яркой от крови и красных полос. Разрывает какие-то старые шрамы, словно хочет пометить поверх. Целует еле-еле царапины, мешая боль с какой-то мелкой нежностью. Стягивает брюки вместе с бельём с лежачего тела, наблюдая за тем, как эрегированный член шлёпнулся с влажным звуком о живот, марая его прозрачной смазкой. Всё же у них странный секс и причины для возбуждения. — Хей, Аякс, — шёпот в самое ухо.       Медленно отстраняется, отодвинувшись к прикроватной тумбочке, выискивая знакомый бутылёк со смазкой. Он находится спустя пару минут поисков, позвякивая о стены ящика. Смазки в нём на этот раз достаточно, а потом менять на очередной. Запах шелковицы наполняет воздух, стоит только открыть флакон. Жидкость в нём поблескивала песочно-оранжевым, словно туда вкраплены осколки кор ляписа. — Ты бы хотел видеть его, верно? Ты бы не стал сопротивляться?       Выливает жидкость себе в ладонь, она густая, неудивительно, ведь её основа — слизь слаймов. Сжавшиеся мышцы не особо способствуют проникновению, но Кэйа давит, проникая одним пальцем, ощущая напряжение в чужом теле, стоило начать этот разговор. Игра на терпении и фантазиях. — Или бы ты вызвал его на бой, чтобы узнать, кто сильнее? Не в твоих правилах же подчиняться беспрекословно. А может, он был бы единственным исключением?       Медленно двигает пальцем внутри, разминая напряжённые мышцы, он так давно не был нижним, что всё придется с самого начала. Туго и тепло. Тарталья смотрит взглядом, в котором вспыхивает гнев, стоило напомнить об одном архонте, который использовал хаос в свою пользу. Ничего удивительного. Бог контрактов умеет из всего выжать выгоду по максимуму. Но, несмотря на слой обид и гнева, член на животе дергается от рассказов Кэйи. — Ну просто подумай, Аякс. Ты же помнишь его голос. Низкий, ровный, почти монотонный. Ты помнишь его глаза. Ты помнишь цвет топаза Притхива в них. Идеальная осанка и взгляд свысока. Взгляд истинного архонта. Взгляд бога, который мог бы подчинить тебя и твоих демонов. Думаю, у него опыта будет больше твоего.       Протискивает второй палец внутрь под чужое тяжелое дыхание, под сиплые выдохи и изгибы поясницы в попытках слезть, а, может, сильнее насадиться. Массирует простату, медленно, аккуратно, а то всё напряжение спадёт в это же мгновение. — Необязательно тебе видеть вживую, ведь в Ли Юэ так много его статуй. Ты видел его тело. Представлял ли после той печальной ситуации то, как он оказывается с тобой в одной постели? Сильные руки, уверенные прикосновения. Ты же наслышан о силе адептов? О том, как этот самый бог двигал скалы? И ты, обычный человек, прошедший ад, но всё же не бог. Ты бы пригнул свои колени? Склонил голову перед чем-то таким высоким? Пал ниц перед божеством? — глаз со звездой вместо зрачка вспыхивает внутренней тьмой. Хватает за подбородок, заставляя смотреть в своё лицо. — Слабые раболепные людишки, а ты и рад был бы. Служить у одного, а душой прогнуться под другого. — Ложь!..       Дергается в руках в попытках встать, но рука легла на шею, вжимая в мягкую постель, придушивая, не давая сделать глубокого вздоха, но позволяя дышать. Тарталья вьётся в руках, смотря взглядом таким живым. Кривой оскал трогает губы Кэйи. Он смотрит на это сопротивление желаниям и не может не наслаждаться этим.       Он сам находится в той же трясине, но уже признал своё место. Признал, что возвёл в ранг бога обычного человека и не жалеет об этом, не считая едкой боли, разливающейся вместе с кровью. Сильнее сжимает чужую шею, перекрывая доступ к кислороду, заставляя ещё сильнее побрыкаться, а потом расслабиться. Лианы сильнее сжимают запястья, блокируя магию и тело. Отпускает шею, немного отстранившись. — Не лги себе, Аякс. Не волнуйся, никто не обязывает тебя предавать своего архонта. Просто прими то, кому принадлежит твоя душа и сердце. Позволь тоске изъесть тебя, чтобы душа воскресла вновь.       Два пальца сменяются на три. Тарталья выгибается в руках. Его взгляд — бушующее море, которое не познает никогда покоя. Он — хаос. Мёртвый и удушающий. Лишь в такие моменты в нём вспыхивает жизнь. Его ломает от этих разговоров, а Кэйа продолжает нажимать на сетку трещин, пошедших по самой последней маске. Запустил так глубоко руку в плоть и кровь. Ещё движение и коснётся гниющего сердца, которое пожирают черви и тьма. Хочет помочь растрескаться, почти сломать, чтобы потом Аякс закончил это сам. Либо принял протянутую где-то в тени крепкую руку того, кто прожил достаточно боли, чтобы утолить чужую, чтобы подарить долгожданный покой. Может, буря тогда утихнет и перестанет одиноко завывать море и наконец-то брошенный в ночной темноте кит найдет причал, к которому сможет прийти. — Ты думаешь, что что-то осталось со времён Бездны? Тебе ли не знать, что после неё от тебя не остаётся ничего, кроме обнажённой тьмы души? — Тогда почему в твоих глазах вспыхивала жизнь? Тогда почему ты дышишь? Почему продолжаешь держаться? Почему тоска наполняет море? Почему ты всё ещё любишь и тянешься к кому-то? Хаос не поглотил тебя до дна. Так продолжаешь держаться за того, кто прижал тебя к земле. — Нет такого!       Скалит зубы. Если бы не путы, то ударил бы по лицу. Попытался бы выбить дурь. Попытался бы заткнуть, лишь бы не слышать этих речей. Лишь бы не чувствовать, как что-то хрустит под этими умелыми речами и руками. Но может лишь дергаться, заставляя сильнее сжать его запястья. Синяки наверняка будут почти черными. Кистей почти не чувствует, но ему плевать. Таких, как он, ломать тяжело. Но оно того стоит.       Кэйа вынул пальцы, стянул брюки, покрывая смазкой член. Входит разом на всю длину. Наверняка дискомфорт прошёлся по оголившимся нервам. Чувствительней в разы после таких разговоров, смешанных с алкоголем. — Скажи имя, Аякс. Скажи имя того, кто держит тебя. Скажи, кому принадлежит душа, так привыкшая к одиночеству.       Толчки глубокие, сильные, выбивающие хрипы и выдохи через стиснутые зубы. Боль и удовольствие, к которым они привыкли. Вымазаны кровью, своей и друг друга. Какие-то царапины продолжают кровоточить, марая кожу. Алый смотрится так органично. Ноет каждая рана, нанесённая за этот вечер. Укусы жгутся, но Кэйа продолжает их оставлять, но не трогает шею, обходя её стороной. Даже следы не похожи на отпечатки зубов, словно кто-то просто царапал кожу. Чайльд закрывает глаза, отворачивает лицо, сопротивляясь этим глупым словам. Члена, истекающего смазкой, не касаются, игнорируя, как неважную деталь. Повязка сползает с глаза, оголяя черный белок и звезду в нём. Магия Бездны заискрилась, впитывая излишки энергии. Может, позволить себе очередную хитрость?       Кэйа уже понял давно, что на правде не выстроить идеальный замок. Временами только ложь может спасти сломанные души. Только ложь способна защитить оголённые раны, чтобы сохранить то немногое, что осталось внутри. В его случае это поможет доломать, склонить к принятию. Да простит учитель за то, что использует магию именно так. Но сейчас так плевать. Он просто хочет спасти хоть кого-то из тьмы, не дать пасть в объятия бездны, потеряв себя. Не смог помочь другому сохранить свою душу, но спасти хоть кого-то другого.       Резко дёргает чужое лицо, заставляя смотреть на себя. Глаза в глаза. И Тарталья видит уже забытую тьму. Чувствует невыносимый поток густой магии. От неё плохо, она обжигает, провоцирует начать защищаться. Рука сжимается на шее, пережимая горло. Не даёт сделать вдоха. Глаза цвета моря распахиваются так широко. Руки дергаются в попытках защититься, но магия держит его, не даёт сопротивляться. Кэйа не моргает, смотрит, усиливая хватку. Под пальцами наверняка расцветут следы лиловыми синяками, похожими на ошейник. Но это тело и душа не принадлежат ему. Давит, вжимая в постель. Тело под ним дергается, рефлекторно стараясь защитить себя, спасти свою жизнь. Но не позволяют. Раскрывают, снимая слой за слоем кожу. Перед глазами плывёт от недостатка кислорода, слёзы застилают глаза, размывая картинку лишь сильнее. Горло горит, но вдоха не сделать. Несколько толчков, чтобы замереть и склониться ниже. И Аяксу кажется в какой-то момент, что он видит его. — Скажи имя, Аякс, — голос низкий, глубокий. Тот самый.       И ответом на это дрожь и расслабляющееся тело на грани со смертью. Чтобы переборщить, тут хватит нескольких секунд. Но Кэйа не расслабляет хватки, сжимает сильней. Глаза блестят, как тот топаз Притхива. Кривая улыбка касается губ. Обмануть почти не стыдно. Лишь бы принял то, что заставляет срываться в пылу сражения. Аяксу кажется, что он видит те самые глаза, которые смотрят чуть свысока на него. Глаза, которые смотрят с непоколебимым спокойствием. Пристально, разгораясь во тьме комнаты. Ему кажется, что он чувствует эти сильные руки, которые держат крепко, без малейшей надежды на то, что эта надежная хватка может разомкнуться. Он видит этот золотой свет, чувствует тепло, а не холод. Одежды, шуршание ткани и взгляд, направленный прямо до гниющего сердца с остатками надежд, от которых осталась лишь крошка и пыль. Он хочет просить. Хочет молить. Он не знает о чём. Он хочет коснуться. Хочет встать рядом с ним, чувствуя, что он не один. Он хочет. Хочет. Хочет. Он не знает чего, но лишь с ним, к нему, за него. Он хочет быть разрушен, но лишь этими руками. Пасть, но лишь в эту бездну. Искать ответ, но лишь в нём. Глаза слезятся не от боли. — Скажи, кому принадлежит до скончания человеческого века это сердце, Аякс.       Аякс тянется к нему, путы разжимают руки, позволяя коснуться руки дрожащими пальцами. Слёзы жгут щеки, но ему всё равно. Кладёт свои руки поверх той, что душит его, хрипя из глубины своего сердца одно. — Чжун… Ли…       Семя выплёскивается на живот, обжигая. Тело выгибается, задыхаясь в неестественно ярком оргазме, смешанным с душевной болью и облегчением. Принятие резануло по гордости, но расслабило внутреннюю пружину. Он тонет в иллюзии, наслаждаясь чувством рук того, кого желал видеть. А вместе с тем искусственный образ постепенно спадает. Кэйа отпускает шею, позволяя сделать судорожный вдох, заходясь в надрывном кашле. Он выходит, быстро додрачивая, не испытав почти ничего, кроме облегчения. Оргазм тихий, отдающийся лишь судорогой и лёгкой дрожью. А чужое тело ломает от ощущений. Кто бы мог подумать, что немного лжи и асфиксии позволит сотворить такое, утопив в извращённом удовольствии. Внутри Аякса что-то захрустело, а в глазах постепенно успокаивался шторм. Лишь на миг они засветились так ярко, словно в далеком детстве. Как Кэйа скучал по этому взгляду. Он помнил его. Видел где-то в глубине Бездны.       Кэйа уходит за полотенцем, вытирая сперму и некоторые разводы крови. Нужно сходить в душ, но пока что он приводит в общий порядок, снимая одеяло с кровати, наволочки с подушек, выкидывает пустой флакон, звеня стеклом, и заказывает еду. Привычный сценарий, пока Тарталья приходит в себя. Выравнивает дыхание долго, закрыв глаза, отдаваясь фантомным ощущениям. Всё тело налилось свинцом и заныло, нуждаясь хотя бы в поверхностной обработке повреждений. — Как ты это сделал? — Немного магии Бездны и тренировки, — усмехается, поворачиваясь к Тарталье. — Вижу, было очень натурально. — Очень! — пытается повысить голос, посмеяться, но лишь кашляет, хватаясь за горло. — Ты что-то мне всё же передавил. Как же Мондштадтское великодушие? — На членов Фатуи оно не распространяется, Тарталья, — улыбается, собирая тряпки, в которые превратилась большая часть одежды. — Не хочешь поговорить со мной? — Нет.       Резко, но Кэйа не обижается, пожимая плечами легко и непринужденно. Если не хочет говорить, то это его право. И так услышал больше того, что должен был когда-либо узнать. Тарталья сел на кровать с трудом, осматривая многочисленные разодранные в кровь участки кожи, а также запястья, которые просто горели красным. Особенно стало заметно, когда Кэйа включил свет. — Да уж, Кэйа, с тобой ни одного живого места от укусов не осталось. А ты говоришь, что я много этого делаю. — Но есть одна хитрость, Тарталья. У тебя именно укусы. На моей коже следы зубов. А на тебе — просто содранная кожа, можешь спихнуть на то, что во время битвы так вышло. Мне же так нельзя. — Какие гениальные ходы. Не кончаешь в меня по той же причине? — щурит глаза с насмешкой в них, пока что жизнь до конца не покинула их. — Драконы просто не любят, когда то, что им принадлежит, метят. — Что?       Тарталья уставился на него с таким взглядом, всем своим видом спрашивая, что это было и к чему вообще. Но Кэйа просто продолжает собирать вещи, выбрасывая их в ведро. Чайльд встает послушно, когда его просят, позволяя перестелить простынь на чистую и сделать то же самое с подушками и одеялом. Всем своим видом показывает, что ничего не будет объяснять. Тарталья пожал плечами, с трудом вставая и забирая своё полотенце, чтобы пойти в душ. — Аякс, попробуй пойти ему навстречу в следующий раз.       Оборачивается на голос. Глаза в глаза. Холод на холод. Заминается на секунду, но в следующее мгновение начинает закрывать дверь, кажется, так и не собираясь дать ответа. Лишь в последний момент звучит тихое: — Я, так и быть, постараюсь.       Хлопок. Кэйа остаётся в одиночестве. Осматривает комнату беглым взглядом, замечая свою упавшую повязку с вышитыми инициалами. Его и Дилюка. Старый, потрёпанный временем подарок. Прижимает к груди, чувствуя невыносимую пустоту. Он поможет другому, но не может помочь себе. Может, попытаться ещё раз? Сотая попытка, но он будет пытаться. Ради них. Ради их прошлого. Ради правды. Может, получится хотя бы сейчас?..