Ломая маски

      Утёс Звездолова сегодня встречал крайне отвратной погодой. Море бушевало, с силой ударяясь о берег, заставляя камни осыпаться в тёмную воду. А небо не лучше. Свинцовые тучи наступали, закрывая небо. Закатное солнце уже слабо освещало землю, окрашивая всё в красные тона. Сегодня наверняка в таверне было шумно и весело до самого закрытия. Ведь сегодня день рождения владельца винокурни. Куча поздравлений и подарков. Кэйа также оставил свой, но в тишине и незаметно, сразу покинув город. Пусть все празднуют, ему нет места на этом празднике жизни. Сегодня не только веселый для многих других праздник, но и день, когда умер Крепус. День скорби в собственный день рождения, разве не жестоко?       Кэйа уже сходил на могилу своего приёмного почти что отца. Может, глубокой связи так и не получилось добиться, но он был невероятно благодарен ему. И очень сожалел, что ничего не смог сделать в тот злосчастный день. Опоздал и потерял всё. Букет сесилий украшал одинокую могилу в свете рассвета. Всегда приходит максимально рано, чтобы не пересечься ни с кем из жителей, а уж тем более с Дилюком. Не сможет смотреть ему в глаза. Вина грызла, остро разрывая глотку. Хотелось извиняться. И он это делал каждый год, разговаривая так, словно мёртвый мог его услышать. Потому что рассказать никому более о своей боли не может. Его не поймут, услышит лишь попытки успокоить, просьбы не переживать. А ему это не нужно. Да и нагружать чужих своими проблемами не планирует. Раскрываться перед кем-то — значит открыть спину, подставить слабое и нежное нутро. Уязвимое. Оно и так пострадало. Рисковать не хочется. Он устал чувствовать боль. Он не хочет повторения прошлого.       Подарок оставил также при свете ещё еле-еле выглядывающего из-за линии горизонта солнца. На небе ещё сверкали звёзды, но уже были почти неразличимы. Он оставил коробку у порога, аккуратно постучавшись в дверь винокурни, чтобы Аделинда забрала его, а то какая непогода и всё будет испорчено. Лаконичная красная коробка, перевязанная лентой. Без имён или опознавательных знаков. Но внутри письмо. Наверняка поймёт, кто именно подарил. Может, даже не откроет из принципа.       Кэйа смотрел с утеса на бушующее море, сжимая в руке бутылку. Почти пустая. Он делает глоток, чувствуя, как донельзя сладкий алкоголь обжигает горло. Тянет блевать от количества выпитого, от приторного вкуса. Просто мутило. Он ел сегодня? Не уверен, если быть честным. Он ушёл с самого утра из города и не покидал утёса, наблюдая за морем, чувствуя какую-то тоску и пустоту на душе. И он заливал её алкоголем, стараясь заткнуть бьющееся в груди сердце. Может, было бы легче, если бы не привязывался тогда. Если бы не позволил себе открыться. Может, они бы были счастливы, не скажи он тогда правды, если бы продолжил лгать. Честность лишь загубила всю связь, разрушила узы, оставила шрамы. Ожог нестерпимо ныл, напоминая о той далёкой битве в такую же отвратную погоду. Не хватает лишь дождя, чтобы воспоминания изъели и так сожранные червями вины органы. — Как же я устал…       Шёпот в тишину. Выпивает остатки Полуденной смерти, ставя бутылку на землю к другим. От наклона всё на секунду поплыло перед глазами, намекая, что пора прекратить. Он ни разу не напивался так сильно. Сжимает ремень сумки, слыша побрякивание стекла в ней от нескольких склянок. А тучи уже заволокли небо, лишив любого света. Всё стремительно погружается во тьму близкой ночи. Ветер развевал волосы, немного отрезвляя. — Есть ли смысл бороться, если крахом идёт любая попытка? — но вопрос этот слышит лишь гневное море и свинцовые тучи. — Кэйа.       Мечник стремительно развернулся, почувствовав резкий приступ тошноты от такого движения. Выдыхает медленно, прикрыв глаза. Восстанавливает дыхание и смотрит на того, кто обратился к нему. И брови удивлённо ползут вверх. Дилюк собственной персоны с коробкой от подарка в руках. Он хмурит брови, видя состояние Кэйи, но ничего больше не говорит. Крио мечник приходит в себя, натягивая на лицо дружелюбную улыбку и напускной позитив. Но кого он пытается обмануть? — О, господин Дилюк, какими судьбами? С днём рождения, кстати. Как видишь, отмечаю во всю, — усмехается, кивая на бутылки. — Тебя сегодня весь день не было в городе, — звучит нейтрально, у Кэйи не получается разобрать эмоцию. — О, а ты беспокоился обо мне?       Ирония выходит против воли. Алкоголь развязывал язык не в лучшем смысле. Он вытаскивал наружу всю тьму, всю боль, всю обиду. Из-за этого сильно пить для него равносильно очередной ссоре. Прошлое оставило уродские следы после себя. Дилюк смотрит на него спокойно, лишь хмурит в недовольстве брови. Подходит ближе, а у Кэйи появляется невыносимое желание сделать столько же шагов назад. И не отказывает себе в парочке, сохраняя дистанцию. Его напрягает появление Дилюка. Совсем невовремя. — Как там праздник? Уверен, тебя половина города поздравила. Побыл бы с вами, но был так занят. — Ты не был на миссии, не пытайся мне лгать.       Дилюк теперь выглядел не только хмуро, но и раздражённо. Каждая ложь, слетающая с этих бледных губ, вызывала приступы гнева. Ложь разрушила всё, что было между ними. На лжи нельзя построить счастливое и стабильное. Оно всегда будет напоминать карточный домик, который готов рухнуть от любого дуновения ветерка. — А вы навели обо мне справки, господин Дилюк? Как благородно, в свой день рождения заботиться о жалком капитане кавалерии. Лучше бы направили своё беспокойство на что-нибудь другое. К примеру, на себя, — слова жгутся ядом, Кэйа горько усмехается, смотря с холодом. — Не давай мне ложных надежд, Люк.       Дилюк отводит взгляд. Удар точно в цель. Он заметил с самого начала, что Кэйа подозрительно не появлялся в городе. Он всегда заходил в таверну, да даже в Ордо Фавониус хотя бы. Но Джинн лишь сказала, что его не было в этих стенах, обмолвившись, что и заданий никаких не брал, да и отпуск взял за свой счёт. Дилюк ждал до самого вечера, но не увидел знакомой фигуры. Пока все поздравляли, он чувствовал беспокойство. Он солжёт, если скажет, что не переживал, не волновался. События прошлого разделили их, но это не значит, что у него получилось выкорчевать всё, что он испытывал к Кэйе. И, временами откровенничая с собой, признавал, что сожалеет о том дне, о словах, сказанных в приступе гнева и отчаяния. О битве, когда поднял оружие. Осознание пришло слишком поздно вместе со зрелостью. Но уже что-то менять казалось невозможным. Они сами выстроили стену между собой. — Тебе же плевать, не забывай об этом. Ты сам не позволяешь мне вновь с тобой сблизиться. Ведь я предатель и лжец. Но пока я лгал, мы были счастливы! Пока я поддерживал ложь, мы были вместе. Стоило мне рассказать правду, как оказался выброшен! Ожоги всё ещё ноют с того злосчастного дня. — Всё случилось не из-за правды, а из-за лжи, на которой ты выстроил наши отношения. — Лжи?! — Кэйа сделал шаг назад, смотря с такой бездонной обидой и накатывающим гневом. — Я ни разу тебе не лгал о своих чувствах. Я не брал назад ни одного своего обещания. Я клялся умереть за тебя и сделал бы это! Я клялся защищать тебя! И я защищал, беря все задания, которые были вблизи винокурни, чтобы ты меньше напрягался, чтобы больше отдыхал, потому что вечно впахиваешь сверх меры. Я никому не рассказал о твоих секретах. Ни о полуночном герое, ни о детстве. Хотя мог растрепать, ведь я «предатель и лжец», верно? Но я почему-то продолжаю защищать твою честь, твоё имя. И что я получаю за это? Безразличие и обвинения?       Срывается, повышая голос, высказывая всё, что копилось в душе так долго. Алкоголь развязывал язык, мысли. Хотелось говорить и говорить, донести чужую неправоту. Заставить услышать себя. Заставить понять. Хотя бы раз. Разве многого просит? Почему они просто не могут спокойно поговорить? Почему каждое их откровение — крик, когда старые отношения ломаются, подобно хрупкому льду? Кэйа улыбается нервно, неестественно. Образ трещит, расходится по швам, вскрывая гниющее нутро. Он погряз в своей тьме. И сегодня планировал закончить свое гниение, пока не стало слишком поздно. Но ему опять помешали. — Я не солгал, говоря о бесконечной любви к тебе. И я всё ещё храню в груди эти дрянные чувства, которые лишь сильнее разрывают на куски. Я не смею отказаться от них, предать обещания прошлого. Я лгал лишь о своём прошлом, лгал о своём состоянии, потому что не хотел тебя нагружать. Знаешь, как тяжело было признаться о том, кто я есть на самом деле? Как было страшно, что ты меня оттолкнёшь? Я хотел быть счастлив! Разве я многого желал? Я настолько ужасен, что не имею права быть любимым, желать быть таковым? Я просто хотел подольше чувствовать заботу и любовь к себе. Я хотел, чтобы юность не заканчивалась. Я сколько раз пытался рассказать, но я трусил! Трусил! Отказывался от слов, менял тему. Мне было так страшно.       Начал постепенно накрапывать дождь, стремительно усиливаясь, где-то вдалеке сверкали молнии, приближаясь к Мондштадту, к утёсу. Раскаты грома оглушают, но Кэйа словно пытался перекричать их, перекричать себя, что-то внутри. Из единственного открытого глаза побежали слёзы, мгновенно превратившиеся в осколки льда. Дилюк сделал несколько шагов к нему. Он даже не осознавал этого, просто тянулся к нему. Он видит того самого напуганного, всеми брошенного ребёнка, который плакал по ночам. Хотелось успокоить, как в детстве. И всё же шок не покидал его. Он видит эти голые эмоции и такую же откровенную правду. Признание слабости. Вся боль выходила в этот момент вместе с этими словами. Он увидел картину глазами Кэйи. — И я не радовался смерти Крепуса. Секундное облегчение, за которое мне очень стыдно. Я чувствовал, словно выбор теперь будет сделать легче между вами и моей родиной. Но это было не так. Крепус не стал мне отцом, но он был тем, кто приютил меня, кто заботился обо мне. Я не мог не уважать его, не дорожить. Я каждый день проклинаю себя за то, что не смог появиться раньше. Я бы хотел как-то изменить тот злополучный день! Но я просто не успел прийти… Мне жаль, Люк, мне очень жаль! Но ты не хочешь меня слушать!       Шаг назад. Кэйа утирает лицо, по которому бежала дождевая вода. Вся одежда промокла под этим нарастающим ливнем. Стало почти непроглядно темно. Но он продолжал говорить. Продолжал. Продолжал. Потому что впервые смог высказаться за столько лет. Потому что все попытки до этого превращались в очередную ссору. Дилюк подходит ещё ближе, игнорируя промокшую одежду и волосы, что липли к лицу и шее. Он смотрел за этой исповедью, за оголёнными нервами. Они оба разучились открываться другим. Но каждый раз становились друг для друга исключением. Даже сейчас. Дилюк чувствовал копошащуюся внутри вину. Может, он был не прав во многом. Может, поступил опрометчиво резко. Обида утихла, заледенела и опустилась на дно души за столько лет. Гнев сменился пустотой. Но они так не смогли поговорить. Они обменивались колкостями, раздражением, словно стараясь поддеть побольней. И читали во взглядах друг друга что-то невысказанное, закрытое глубоко внутри. А потом это вошло в привычку. — Скажи, Люк, я настолько ужасен? Я… действительно заслуживаю быть ненавидимым тобой? Я правда сделал достаточно для этого? Я всегда хотел как лучше, но выходило как всегда. Скажи мне, я правда не достоин быть любимым?       Кэйа улыбнулся так горько, прикрыв единственный открытый глаз. И в этот момент Дилюк почувствовал всю горечь, всю боль, что теплилась в чужой душе. Он делает несколько широких шагов к нему. Потому что это ложь. Он не настолько ужасен, как сам думает, он не настолько плох. Он ошибся. Жестоко и крупно. Но это была лишь ошибка. Он не ненавидел его. Да, в груди теплилась осадком обида, но не ненависть. Никогда бы не смог возненавидеть его. — Нет, Кэйа, ты не прав, послушай… — Послушать? Ха-ха, а ты сам что-то не стремился это сделать тогда, — смешок звучит истерически.       Вода заливала глаза, не позволяя увидеть ничего толком. Лишь в последний момент замечает, как Кэйа подошёл близко к краю. Неловкий шаг назад и под ногой осыпается земля, падая в бушующее море. Во взгляде появился неподдельный испуг. Тело стремительно заваливается назад, угрожая упасть в разъяренную пучину под раскаты грома. Дилюк действует резко, вспоминая смерть отца. Он не готов терять еще кого-то близкого. Подбегает за доли секунды, чувствуя, как в голове стучит пульс. Нет. Нет. Нет! Не так, не сейчас! Хватает за руку в отчаянии, вцепляясь в запястье, резко дёргая на себя. Наверняка больно, но иначе никак. Он обнимает дрожащее тело, наплевав на влагу, на дождь. Сжимает так крепко, как может, чувствуя заполошно бьющееся сердце. Он боится его потерять. Будь проклят трижды тот давний конфликт. Он всё ещё боится за него. Он хочет, чтобы он жил и был счастлив. Прижимает к себе, стараясь успокоиться, чувствуя чужую дрожь. Кэйа не смог бы пошевелиться при всём желании. — Кэйа, о чём ты только думаешь? Стоять на утесё и отходить назад! Не пострадал? Не сильно сжал руку? Прости, я не знал, как ещё не дать тебе упасть. О архонты, я так за тебя испугался. Я никогда не испытывал ненависти к тебе! Никогда! Я был зол, я не понимал. Ты мог вызвать у меня раздражение, но не ненависть. Ты достоин любви, ты достоин всего, что тебя окружает. А я в очередной раз оплошал… — Прости, Люк. Прости, пожалуйста. Ты не оплошал, я сказал невовремя. Сейчас я это понимаю, спустя столько лет. Если бы я только сказал позже, может, этого ничего бы не произошло, — Кэйа сжал ткань на чужой спине, задыхаясь в слезах, в вышедших наконец-то эмоциях. Он так давно не плакал. — Оба были не правы. Я сорвался, не выслушал, хотя обещал. Единственный, кто нарушил обещание, лишь я. Как иронично получилось. Чш, пошли сядем.       Дилюк всё ещё с опаской отпускал его из своих объятий, видя это нестабильное эмоциональное состояние. Эти слёзы, которые почти сразу превращались в льдинки. Расстилает свой сюртук под деревом, где было посуше, хотя от такого ливня везде трава была мокрой, усаживает Кэйю, сам возвращаясь за коробкой, которую бросил, спасая мечника. Возвращается, садясь рядом. Было уже темно. И от дождя, вмешанного с прохладой ночи, становилось холодно. Набрав чуть менее подсыревших ветвей и закрыв будущий костёр от дождя, он с трудом разжигает его. Идти до винокурни слишком далеко. Да даже до Мондштадта, тем более в такую погоду. Придётся переждать здесь и понадеяться на то, что непогода закончится к утру — Почему ты пришёл сюда? Как узнал, что я здесь? — неожиданный вопрос после нескольких долгих минут тишины. — Я предполагал, что ты можешь быть тут. Ты очень любил это место в юности. Я тебя хотел найти ещё с утра. Я видел тебя возле могилы отца и слышал, что ты говорил. Надеялся найти тебя в городе, поговорить, но ты там не появлялся. В итоге подсказал Итер, сказав, что видел тебя в последний раз на утёсе. Я и решил проверить, другого варианта у меня всё равно не было. Что ты тут вообще делал? — Я… — он нервно сжимает ручку сумки, укладывая её на колени. — Скорбел и сожалел обо всём, что сделал в этой жизни. Ха-ха, ничего удивительного.       Голос подрагивал, выдавая то, что ещё не до конца успокоился. Дилюк замер, поднимая все «за» и «против», но после со вздохом принялся снимать перчатки, чувствуя почти физический дискомфорт от этого действия. Сразу накатывали воспоминания. Кровь. Много крови. Она везде. Но всё же перебарывает себя, протягивая руки к Кэйе, прижимая его к себе в неловкие объятия. Мечник дергается на это действие. Его спина напрягается, но постепенно, с каждым аккуратным поглаживанием по волосам, он успокаивался, подчиняясь. Дилюк делал также в далёком детстве, когда Кэйю мучали кошмары. Гладил по голове, шептал что-то успокоительное и прижимал к себе, давая ощущение безопасности. Сейчас это повторялось и действовало безотказно. — Знаешь, на меня частенько накатывает такое отчаяние и пустота. Я прихожу каждый раз сюда, чтобы побыть наедине с собой и выдохнуть.

«Но иногда во мне появляется невыносимое желание оборвать свою жизнь. Хах, и ты прервал моё сегодняшнее желание»

— Кэйа, раз сегодня день признаний, то я сожалею о том дне. Я сожалею о тех словах, что бросил в твою сторону в порыве гнева. Я тогда был слишком раздавлен, чтобы понять, что именно ты пытаешься до меня донести. Во мне бушевала скорбь и гнев. — Ха-ха, как, оказывается, легко решается наше многолетнее расставание. Всего лишь поговорить без агрессии и раздражения. Думаю, мы идиоты. — Но не уверен, что мы сможем отпустить прошлое так легко, Кэйа. Мы оба наворотили достаточно. — Да-да, конечно, господин Дилюк, вы как всегда рассудительны.       Дилюк фыркнул, закатив глаза, а Кэйа наконец позволил себе искренний смешок и ухмылку. Разряжает атмосферу, расслабляясь в теплых руках. Поддаётся порыву и утыкается носом в шею, вдыхая почти забытый родной запах. Ощущение дома. Как когда-то давно. Он очень скучал по этому. И сейчас наслаждался спокойствием и близостью того, с кем уже не надеялся сойтись вновь. — Я понимаю это. Я всё ещё шпион и тот, кто вечно лжёт. А ты не всегда умеешь слушать, ещё и превратился в страшного ворчуна. — Думаю, мы с этим разберёмся. — Раз всё пошло в это русло, то пообещай мне кое-что. — Да? — Не делай поспешных выводов. А я постараюсь, так уж и быть, тебе больше никогда не врать. — Думаю, равносильный обмен. Я обещаю, Кэйа. Я не хочу тебя терять. Я чувствовал такую тревогу из-за твоего отсутствия. — А как я не хочу, ты бы знал. А, да, ты же теперь знаешь. Ха-ха, прости, за эту истерику. Сказался алкоголь. — Впервые я ему рад. Иначе бы мы очень долго шли к этому разговору. — Как всегда проницателен, — усмехается, но в следующий миг замечает свой подарок. — Понравился? — Что? Не смотрел ещё. — Тогда быстрее открывай, хочу узнать, понравится тебе или нет.       Дилюк расцепил объятия, садясь прямо и укладывая коробку на колени. Она промокла, но никак не изменилась, лишь потемнела. Снимает ленту и открывает крышку, сразу видя небольшой мешочек, вышитый серебром. Аккуратно достаёт его и в этот же момент в нос бьёт знакомый сладкий запах выпечки. Раскрывает подарок и видит печенье самых разнообразных шутливых форм, выдавая то, что его делали вручную. Запах лилии калла стойко ощущался в воздухе. То самое печенье, которое приготовил ему в детстве Кэйа, назвав его «главной сладостью детства». Лилия всегда горчила, куда бы её не добавили и как бы не готовили. Но Кэйа умудрялся делать так, что кроме сладости цветка там ничего не оставалось. Вот и сейчас, кусая печенье, он чувствует лишь сладость и приятный привкус. Против воли на лице появилась улыбка. С этим вкусом связано столько тёплых воспоминаний.       Кэйа смотрел за этим блаженным выражением лица и не мог сдержать собственной улыбки. Знал, что понравится. Дилюк предлагает и ему. Но крио мечник знал собственную реакцию организма на сладкое. Тошнота. Даже на запах. Но он всё же берёт одно маленькое печенье, готовый проглотить его, лишь бы не расстроить Дилюка. Но, к своему удивлению, не чувствует знакомого приступа. Он прожёвывает тесто и начинку и ощущает лишь вкус лилий и сладость теста. К горлу подкатывает уже не ком от тошноты, а слёз. Он уже несколько лет не мог есть сладкое, потому что оно ассоциировалось со счастливым прошлым, из-за чего появился рефлекс отторжения. Но сейчас он не ощущал его. Он смотрел на Дилюка и ощущал невыразимую словами благодарность. Он снова на своём месте. И если сам понимает это с трудом, то организм реагирует на то, как психологически расслабился владелец, который вечно напряжён. Утирает одинокую слезу, тихо смеясь, привлекая к себе внимание. — Что-то не так, Кэйа? — Нет-нет, Люк, у тебя просто такое смешное лицо, когда ты так улыбаешься. Я скучал по нему. Спасибо. А ещё я кое-что вспомнил.       Кэйа встал в полный рост, Глаз Бога ярко засветился. Несколько секунд и из-под ног пополз лёд, образуя некоторое подобие пола. Потом вверх, потрескивая магией, образуя купол. Небольшой выход для завершения картины. Вокруг костра место без льда. Самое завораживающее было то, что купол был прозрачным. Было видно ветви дерева, небо, даже траву, на которой стоял этот импровизированный дом. Кэйа довольно улыбнулся, хотя было видно, что такая постройка далась не так уж легко. — Ну как? Так лучше, чем мокнуть под дождём. — Но огонь, Кэйа. — Если ты своего голубя тут не пустишь, то этот лёд до утра продержится с костром. Помнишь, в детстве смотрели картинки в той книге про историю Тейвата и разные регионы? Как эти штуки назывались? Хм… О, вспомнил, иглу. Ты ещё сказал, что было бы круто попробовать что-то такое. Но у нас так и не получилось. — Ты всё это помнишь? — Конечно. Хорошая память с детства. Очень трепетно храню эти воспоминания, — Кэйа улыбнулся, снимая накидку и закрывая ей вход, чтобы ветер не забирал тепло. — Смотри дальше подарок. Насчёт этого уже не уверен, я не отчаянный ценитель, но попытался.       Дилюк отодвинул разделитель между печеньем и другим подарком. Брови сами против воли поползли вверх от увиденного. Серебряная брошь с крупным красным камнем. Напоминал агат Агнидус, но сверкал ярче, от него не чувствовалось такой агрессивной магической ауры. Он словно был нейтральным, никак не ощущаясь. От основы с витиеватым рисунком шло несколько цепочек образующие словно цветки с четырьмя лепестками. В их серединах такие же камни, но мелкие. — Если они тебе не нравятся, то их можно отстегнуть. А ещё этот камень умеет изменяться под элемент. Смотри.       Дилюк заворожено смотрел, как от прикосновения Кэйи крупный камень начал медленно менять свой цвет с красного на голубой. Стоило коснуться мелких — история повторилась. Теперь в его руках словно лежала брошь какого-нибудь человека с крио Глазом Бога. Завораживающее зрелище. Он коснулся самого большого камня, окрашивая его обратно в алый. От пиро магии он немного нагрелся, отдаваясь теплом. — Кэйа, коснись его ещё раз. — А? Зачем? — Просто коснись середины, пожалуйста. — Любая просьба именинника.       Кэйа вновь использовал крио, касаясь середины камня, ощущая ещё ощутимое тепло. Поверхность под пальцем начала медленно окрашиваться в голубой, равномерно заменяя собой красный. Дилюк аккуратно убрал его руку. Голубая середина и алая кромка вокруг. Снимает со своего платка на шее брошь, откладывая в сторону, и вместо неё начинает закреплять подарок. На темно-красном образе такой светлый цвет смотрелся броско, сразу обращая на себя внимание. Но Дилюка, видимо, всё устраивало. Он улыбнулся, касаясь пальцами гладкой поверхности. — Спасибо, Кэйа, думаю, буду носить так. Ты же рисовал эскиз? — Я был неплох в рисовании в детстве, — ухмыляется, но во взгляде столько нежности. — Рад, что понравилось. Но теперь к тебе будет очень много вопросов. — Просто не буду на них отвечать. — Ха-ха, прекрасное решение. Ладно, давай ложиться. Кажется, тучи расходятся, но лучше поспать до утра.       Дилюк кивнул. В мокрой одежде было некомфортно, но она уже немного подсохла от тепла костра. Жизнь приучила смиряться со многими вещами, особенно с обычным дискомфортом. Укладывается, поворачиваясь лицом к Кэйе, который сделал точно то же самое. Взаимные улыбки перед тем, как они погружаются в спокойный сон. Может, не решили ещё всех проблем, предстоит долгая работа, но теперь они уверены в том, что у них есть надежда всё вернуть. А небо всё же просветлело, окружая двоих своим звездным светом.