Чьи-то руки

У Куникиды руки тёплые и осторожные, несмотря на всю строгость, скопившуюся за стеклами очков. А в глазах — ледяная, обжигающая злость. Он без сожаления бьет по бледным щекам, жёстко встряхивает тщедушное тело и после с силой прижимает к себе. — Ты псих, Дазай. Самый настоящий суицидальный маньяк, чёрт тебя дери. Дазай прикусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать непрошеные слезы, хочет его оттолкнуть, но руки неожиданно мягко ложатся на лопатки, нежно поглаживают дрожащие плечи, проникая под кожу, перебирая нервы, точно струны сямисэна. Те самые руки, которые столько раз возвращали его к ненавистной жизни и потом держали, убаюкивая, пока соленая влага в глазах не сменится беспокойным сном. Те самые, что распутывали волосы на затылке и настраивали бесконечно сложные шестеренки души, (и плевать, что всё слетит обратно к чертям уже на следующий день). Руки, от которых глухо, тепло и спокойно, как от большой дозы обезболивающего или снотворного. И Дазай поддается. Громко всхлипывает в чужую шею, прижимаясь ближе. От Куникиды пахнет одеколоном, кондиционером для волос, кофе и накрахмаленным воротником рубашки. Цифрами, записями, распорядком. Громким скандалом и тихим беспокойством. Чужими антидепрессантами, антнисептической мазью и душным летним вечером. Куникида чем-то очень похож на Оду. Своей бескомпромиссной правильностью, бестолковым героизмом, открытостью души и умением прикасаться. Он едва заметно скользит ладонью по плечу, проходя мимо. Будто случайно задевает носком ботинка под столом. Обреченно ерошит волосы на макушке, когда не остаётся сил на крики и ругань. Зло толкает локтем, настороженно ловит за рукав. Остается до самого вечера и тянется, тянется, тянется участливым взглядом сквозь всколыхнувшуюся тоску, как в толще воды. Дазай от этого взгляда только охает, теряет равновесие и падает, падает, падает… В терпкую хвою чужих глаз, в инстинктивную панику, в мучительно болезненную обнаженность. Быть открытым, быть понятным, читаемым неприятно и страшно — видно каждый недостаток, каждый шрам, каждое увечье. Всю кривизну и сложность его души. От собственного уродства становится стыдно почти до помутнения перед безупречным внутренним устройством идеалиста. У Куникиды глаза, как два зеленых солнца в зените — просвечивают ярко, насквозь, касаются каждой ниточки, пропуская сквозь пальцы, играют тенями настоящих контуров, изломанных и угловатых. Изрисованная неумелыми узорами кожа болит, а он обнимает ласково, без обвинений, вжимая в себя, как в мягкое одеяло. Перевязывает бинтами хрупкие, будто фарфоровые руки, стягивает трещины, не давая Дазаю развалиться. Выводит на спине широкие спирали и шепчет, мол, всё обязательно будет хорошо. И хочется верить, очень, до ломки, пусть сейчас и паршиво так, что хоть волком вой, пусть и черно перед глазами, как на самом дне Марианской впадины. Но в этой черноте время от времени мелькает слабый, едва различимый свет. Кончиком красной ленты, шелестом бумаги, блеском стекла в черной оправе. Влажным прикосновение губ к зудящему виску. Ведь Куникида вовсе не идеальный. Он просто хороший, и от этого как-то сразу легче. Идеальный Куникида колется, шипит, врезается кусками кафеля прямо в сердце. Жжется, как йод, пролитый на рану. А хороший Куникида тёплый, как самый первый весенний день. Обволакивающе большой и глубокий, не продохнуть, не наглядеться. Как океан, как небо, как облака. Без дна, без лишних слов и условий — правильный, настоящий. Он кладет Дазая к себе на колени, укрывает пледом и бережно гладит пушистые волосы, пока за окном сонно моросит дождь. На экране телевизора впустую моргает кадрами какой-то старый черно-белый фильм, а Дазай думает, что, возможно, некоторые из порезов нужны ему вовсе не для того, чтобы умереть.