Профессор Защиты Воль

Обучать детей родному языку было куда проще, чем вести уроки Защиты или дополнительные занятия по истории, но это позволяло Гриндельвальду отвлечься от собственных мыслей. Он не мог позволить своей печальной судьбе забрать то немногое, что у него было, и он не собирался дрожать в углу своих просторных покоев, вспоминая свою невыносимую камеру, пока у него была возможность заниматься делом, которое ему позволили — его попросили! — взять на себя. Аврорам МКМ придётся выволакивать его из кабинета, когда они за ним явятся. Сопротивляться им Геллерт не будет, сил драться у него уже не было, но он ни за что не доставит своим врагам удовольствие тем, что сойдёт с ума заранее, от одной мысли о возвращении в заключение. Он изучил окружавшие его запутанные чары. От его прошлой воли к борьбе ничего не осталось, он постарел, пальцы уже не сжимали палочку так крепко, как раньше, — да и палочка была совсем другая. Дамблдор сделал его преподавателем Защиты не вопреки проклятию, а из-за того, что это проклятие в принципе существовало. Проклятие, которое Альбус сравнил с «книгой на иностранном языке». Так тёмную магию видели люди, её не понимавшие. Геллерт-то мог его прочесть, но ничего не мог с ним сделать. Когда накладывали основные чары, окружавшие всю школу, двое Основателей — одним точно был змееуст Слизерин, про личность второго он мог только догадываться, — добавили в них дополнительную защиту для педагога, который обучал бы детей бою, скорее всего, чтобы обеспечить им безопасность на их же занятиях. Именно эту часть заклинания и вывернул наизнанку наследник Слизерина, и исправить это мог либо другой его потомок, либо, возможно, потомок второго накладывавшего заклинание Основателя. Единственным альтернативным решением было бы вскрыть могилы обоих, провести обратный ритуал и снять все защитные чары со всего тысячелетнего Хогвартса. Геллерт сомневался, что Альбус позволит применить столь радикальные меры. Последний известный истории потомок Слизерина в данный момент был исключительно слабым призраком-паразитом, а «наследник», который якобы открыл Тайную Комнату, снова исчез. Иными словами, Геллерт был точно так же беспомощен против проклятия, как и все прошлые преподаватели ЗОТИ, так что он решил уделить больше внимания завтраку и сосредоточиться на чём-нибудь ещё. Сложив себе на тарелку весь бекон, он погрузился в типичное утро в Хогвартсе. Почти все ученики уже получили и убрали почту и газеты, кто-то, как он сам, ещё завтракал, кто-то дописывал домашнее задание. Его внимание привлекла рыжеволосая девочка, которая что-то записала в маленькой книжечке, затем сделала удивлённое лицо, засмеялась и продолжила писать на той же странице. Геллерт проследил за ней какое-то время, попутно расправляясь с беконом. Девочка ни разу не перевернула страницу, ни разу не поменяла положение руки. Её сфотографировал Криви, но она даже головы не подняла, хотя фотоаппарат сверкнул вспышкой прямо ей в лицо. Когда с ней поздоровалась Лавгуд, она только кивнула в ответ и продолжила писать. Взмахнув палочкой, «Воль» превратил какао в её кружке в чёрный кофе. Девочка выпила его, не изменившись в лице, будто не заметила подмены. — Леди Макгонагалл, — наконец сказал Гриндельвальд. Он знал, что профессор трансфигурации не имела титула леди, но её воспитание и манера держаться ему полностью соответствовали. К тому же, она отвечала за учеников с красного факультета. — Мне кажется, или девочка, у которой много братьев, под Империусом? — Никто не посмел бы наложить Империус на моих учеников, — ответила ведьма, явно оскорбившись. Стоило Геллерту понаблюдать за девочкой внимательнее обычного, как он сразу заметил странные манеры в поведении первокурсницы: как во время урока ЗОТИ, так и позже, во время урока немецкого. Она постоянно писала что-то в книжке, не всегда на одной и той же странице, но никогда её не переворачивала, видимо, сразу читая ответ, который появлялся вместо её записей. И всё же что-то не складывалось. Конечно, бывали случаи, когда один волшебник накладывал на другого Империус и поддерживал с ним контакт в письменной форме, но тогда это бы означало, что где-то существовал ещё какой-то маг, в чьих интересах действовала девочка. Геллерт предположил, что, возможно, она была шпионкой, но ей приходили подробные, длинные ответы, которые она иногда находила забавными. На следующий день, за обедом, он открыто признал свою ошибку перед деканом её факультета: — Я был неправ, это не Империус. Она одержима.

***

Геллерт не мог ждать, пока что-то случится. Пусть он был единственным учителем в этой школе, которому пришлось давать клятву, что он никогда не позволит нанести ученикам непоправимый вред, всеобщее безразличие не было оправданием. Альбус поднял бровь, выслушав его наблюдения: — Все учителя подписывают контракт, где в том числе предписывается обязанность защищать учеников, — заявил он. — Тот, который ты подписал перед клятвой. — Значит, придумай контракт посильнее, эту старую бумажку слишком просто обойти. — В отличие от тебя, я не жду от людей исключительно худшего. — А стоило бы. Зная, что Альбус наверняка читает его мысли о своей персоне, Геллерт смерил его долгим взглядом. Директор Хогвартса был далеко не так наивен, как можно было предположить, исходя из его внешнего вида, но он тщательно поддерживал свой образ безобидного старика. Кроме того, забот у него тоже хватало: он стал президентом МКМ в тот же год, когда выиграл в дуэли Бузинную палочку, так что, по сути, Альбус возглавлял весь магический мир. Это было совершенно не в его стиле: Альбус всегда жаждал власти, это верно, но он хотел обладать влиянием, а не становиться номинальным главой. Ему нравился образ добродушного родственника, теперь, скорее, уже всеобщего дедушки, а не старшего брата. «Воль» покосился на пустующий насест феникса, затем на документы, которые были заколдованы почти до неузнаваемости, их важность выдавала только эмблема МКМ. На верхней полке лежала карточка от австрийского магического правительства, выражавшая благодарность за «облегчение их бремени», датированная пятым сентября прошлого года. Альбус бы в жизни не взял на себя чужое бремя по собственной воле, он предпочитал манипулировать другими так, чтобы они делали это за него. Он точно чувствовал себя сейчас не в своей тарелке. Если бы Геллерт не знал наверняка, что упомянутым «бременем» был он сам, он бы посмеялся над Альбусом: кукловодом, который больше не мог прятаться за чужими спинами. Вместо этого Альбус сейчас прятался за маской беспомощного и постыдно наивного директора, который не собирался брать ответственность за одержимого ученика в стенах своей школы. Маска, само существование которой должно было быть недопустимым для любого руководителя любого социального объединения. — Не буду отвлекать тебя от твоих прямых обязанностей, Альбус. Ты считаешь себя в первую очередь школьным директором, так и поступай соответствующе. — А ты — учитель в кабинете этого директора, так и веди себя соответствующе, — ответил Альбус, взгляд у него сделался ледяной. Его мысленные щиты напоминали айсберг, под которым грозил вот-вот извергнуться вулкан. Видимо, не один Геллерт провёл сорок с чем-то лет, размышляя о прошлом, вот только пришли они к разным выводам. — Хорошо, — фыркнул он, — буду вести себя как единственный учитель, который поклялся защищать каждого из двухсот твоих учеников. Разъярённый, он вылетел из директорского кабинета. И перед этим недальновидным, самоуверенным, бездеятельным подобием героя он потерпел поражение?! Как такое могло случиться? И что это были за талисманы, расставленные по всему помещению, привязанные к основным чарам замка? Его нынешний враг хвалился, что ведёт свой род от волшебника, который наложил эти чары, как, по мнению Альбуса, эти маяки должны были помочь против наследника? Пусть даже он один был до сих пор готов бороться, именно это он и сделает. Если его и смущала беспомощность Альбуса Дамблдора, то меньшее, что Геллерт мог сделать, — так это не дать всему миру узнать о его провале. Репутация профессора Воля — одно дело, но он не собирался сидеть сложа руки и смотреть, как позорится волшебник, победивший Геллерта Гриндельвальда. — Гляньте-гляньте, это же профессор Вольятти! — Пивз. Тебя только не хватало. Геллерт посмотрел на полтергейста, гадая, как подобные ему существа заставляли всех выдавать правду. Призраков часто называли «зеркалами истины», поэтому их и опасались. Более того, Пивз был неотделимой частью Хогвартса и вёл себя соответствующе: его можно было задобрить, и волшебник, связанный с замком теми же чарами, мог заставить его себя послушаться. У него этой связи не было. Пизв передразнил его недовольное лицо. — О чём думаешь, Вуль? Даю кнат, если расскажешь! Нет, деньги тебе без надобности! Тогда как насчёт моей помощи? А вот и идея. — У меня серьёзные проблемы с самооценкой, потому что Дамблдор… — Балабол! — перебил его полтергейст. — Ну? — Он заставил меня поклясться, что я ничего не смогу забрать из личных вещей ученика, — игра слов, над которой он даже не мог посмеяться. — А тебе что-то нужно? — Нет, мне нужно кое от чего избавиться. У первокурсницы с гриффиндора, Джиневры Уизли, есть маленькая чёрная книжка, в которой она постоянно пишет. Эта книга заслуживает быть вышвырнутой из окна — прямиком в озеро. Полтергейст просиял. — Она буквально вчера сказала мне не отвлекать её от её серьёзных дел. Пока шла к туалету! — с этими словами Пивз бесследно исчез.

***

Озеро. Глубокое, холодное Чёрное озеро, достойное место для медитации волшебника, который провёл слишком много времени, разглядывая альпийские вершины. Над озером сияла луна, заливая бледным светом подёрнутую льдом поверхность. Геллерт потянулся разумом к особой вещи, покоившейся на дне озера. Дар не всегда показывал ему именно то, что он хотел увидеть, но тёмной магии, которой была пропитана с виду безобидная книжка, было не скрыться от его взгляда. Сосредоточившись на книжке, Гриндельвальд потянулся за палочкой. — Акцио, — сказал он громким и чётким голосом. Лишь ветер и снег влетели в открытое окно. Он поколебался, думая, что делать дальше. Было слишком холодно, чтобы нырять в озеро лично, как он делал до ноября, но слишком интересной вещицей была эта книжка, чтобы оставить её на дне озера, не говоря уж о том, что это было опасно. Теперь он мог колдовать и за пределами своего кабинета, так что за свет и трансфигурацию себя можно было не волноваться, но на улице стояла самая холодная ночь января… В конце концов Геллерт смирил свою дурмстрангскую гордость и наложил на себя согревающие чары, прежде чем схватить полотенце.

***

Когда он вернулся в свои покои, перекинув через плечо полотенце и держа в руках книжицу, было ещё темно. — Джеминио, — он создал точную копию, прежде чем продолжить изучать оригинал. Похоже, вода совсем не испортила его добычу: он ощущал вокруг книги только тёмную магию, сбитую с толку и полную подозрения. При этом копия была безобидной, значит, магия не была привязана к тексту или руне внутри оригинала. Геллерт открыл обе книги. Его взгляду предстали слегка пожелтевшие, пустые страницы — и ни единого следа чернил. Копия была мокрая, оригинал же оттолкнул от себя воду. Странно, учитывая, что заклинание умножения он наложил уже у себя. — Тергео, — теперь обе книжки стали сухие. Окунув перо в чернильницу, Геллерт начертил на первой попавшейся странице вертикальную линию. Ничего не произошло, так что он добавил круг и заключил его в треугольник. Сухая бумага впитала в себя знакомый символ. Гриндельвальд наблюдал за книжкой: обычно разговор не начинается с испарения подписи собеседника. По странице пополз текст, написанный будто колеблющейся рукой: — Разве это не печать Гриндельвальда? Нужно быть осторожнее, решил, собственно, Гриндельвальд. На том же месте, с которого исчез рисунок, он написал: — Это — знак Даров Смерти. — Кто ты такой? — Абернети, — профессор Воль посмотрел, появляется ли этот диалог и внутри копии, но её страницы оставались пусты. Он вернулся к опасному экземпляру и навёл на открытый разворот палочку: — Джеминио. Перед ним появился лист бумаги с написанными на нём вопросом и кратким ответом. Строчки оригинала исчезли. Копия осталась без изменений. Геллерт решил пронумеровать копии, пока сам в них не запутался. Свободной рукой он подтащил ближе корзину, наполненную вкуснейшими печеньями тётушки Батильды, — Альбус поступил неожиданно чутко, пригласив её в замок на рождественские каникулы. Старая ведьма, разумеется, была уже далеко не в расцвете сил, но разум её оставался удивительно ясным: если, конечно, её собеседникам хватало ума не ставить под сомнения её странные изъяснения — обычно ума этого не делать хватало ей самой. В частности — в особенности — если принять правду было слишком тяжело. В самом деле, не считая её безнадежно благодушной натуры, она была его кровной семьёй. Озадаченный, Гриндельвальд съел ещё одно печенье, сделанное сестрой его бабушки, и вернулся к наполненной тёмной магией книжке, гадая, что она напишет в ответ на этот раз. — Меня зовут Том Риддл. — Ты исключительный волшебник, мистер Риддл. — С какого ты факультета? — Я из Дурмстранга. Долгая история, здесь я временно. Я ещё не закончил школу, — это крохотное «ещё» посреди предложения было, должно быть, самой крупной ложью за всю его новую карьеру. Если задуматься, без преподавательской лицензии ему вообще не должны были разрешать преподавать. Он создал копию и этой страницы, пока не пропали надписи. Затем он взял копию тёмной книжечки и написал: «Мисс Уизли, если у вас есть какие-то вопросы, пожалуйста, обратитесь ко мне или к директору Дамблдору. Берегите себя. Проф. А. Воль». Он посмотрел на свою огромную кровать, затем наколдовал Темпус, чтобы понять, не пора ли было собираться на завтрак. Было три часа утра — рано. Окружив оригинал мощным защитным барьером, Геллерт отнёс копию в башню Гриффиндора. Несомненно, следующим утром юная Джиневра первым делом помчится к главному герою магического мира. «Абернети Воль» широко улыбнулся. Он в жизни не лишит себя удовольствия увидеть, какое лицо сделается у великого Альбуса, когда девочка расскажет ему о своей безобидной переписке с Томом Риддлом. И где, интересно, он мог раньше слышать это имя?