Профессор Защиты Воль

На следующее утро в школе стояла жуткая тишина. Студенты перешёптывались друг с другом, но от учительского стола старались садиться подальше. Близнецы Уизли раздавали соседям что-то подозрительно похожее на ракеты, Гермиона Грейнджер прожигала его убийственным взглядом. За столом Хаффлпаффа плакала Тонкс, уткнувшись лицом в другого ученика, её волосы потемнели до серого оттенка. Чарити подчёркнуто заняла место рядом с Гриндельвальдом, показывая, что между ними ничего не изменилось и она по-прежнему — почему-то — верила в него. — Думаю, Альбус сейчас просто не может с вами поговорить, — тихо произнесла она. — Он пытается с минимальными потерями разобраться с МКМ, — ответил ей павший тёмный лорд, с виду абсолютно невозмутимый. — Он многим рискнул, впустив меня в школу, и теперь пожинает последствия. Чарити взяла его за руку. — Что с вами теперь будет? Образ — надежда — бурой совы в Нурменгарде… — Если я уйду сам, с миром, у МКМ не будет оснований считать моё временное отсутствие успешным побегом и, возможно, худшего Альбусу удастся избежать. Когда увидите его, скажите, пожалуйста, что я знал, что этим всё и закончится, и не виню его. Нет, виню, конечно, но не за это. Он сделал всё, что мог, и даже больше. — Вы изменились, — всхлипнула Чарити. — Скучать по тому, кем я был в юности, точно не надо. И продолжайте заниматься. Ради меня. Пожалуйста. — Хорошо. — Филиус собрал все вещи, которые мне позволено взять с собой. У меня в комнате остался дневник, рискнуть в нём порыться можно только Альбусу. Всё остальное я оставляю Хогвартсу. Поскольку большая часть учеников уже спустилась в Зал — а остальные, вероятно, просто не желали его видеть, — Гриндельвальд поднялся. Его глаза вернулись к своему настоящему цвету, волосы побелели совсем, выдавая его возраст, на чёрной рубашке и коричневом плаще виднелись следы магических заплат, оставшихся после массы мелких происшествий, случившихся за время его работы в школе. В зале повисла мёртвая тишина — может, причиной того был сам факт его присутствия, его аура, сравнимая по силе с Дамблдором, которую Геллерт больше не видел смысла скрывать. — Как вы все слышали, — начал он, — моя настоящая личность теперь общеизвестна. Да, я Геллерт Гриндельвальд, ужаснейший из тёмных волшебников этого века. И вот я стою перед вами — и даже не знаю, как обращаться к вам, блестящие и многообещающие юные волшебники. Мои ученики? Больше нет. Мои друзья? Какое-то время эта иллюзия приносила мне радость. Моя последняя надежда на искупление, мои якоря, удерживающие меня в этом мире. Я стою перед вами и принимаю вашу ненависть. Принимаю ваше презрение. Но вы были и останетесь самым дорогим моим воспоминанием. Шафик вздрогнул, проворчал что-то — может, что он этим воспоминанием быть никогда не планировал. — О моём прошлом вам известно. Что есть у меня в настоящем? Всё, на что я мог надеяться за это десятилетие, — так это толстое, тёплое одеяло. Но вместо этого мне вручили дар, которого я не заслуживаю, — право учить вас. И не счесть, сколькому я научился у вас за это время. Вы научили меня ценить людей, на которых я раньше смотрел свысока. Вы показали мне пламя юности, желание жить, желание сделать мир — тот мир, которому я так навредил своими поступками, — лучше. Вы показали мне, что раны затянулись, что наступает новое будущее, в котором нет боли и горя. Вы показали мне надежду — и в конце концов я обрёл её вновь. Геллерт посмотрел на Джиневру Уизли, сидящую в окружении своих многочисленных братьев, и горло у него сжалось. — Я всеми силами старался отплатить вам за ваше доверие, которого никогда не заслуживал. С сентября, с этого сентября я делал всё, что было в моих силах, чтобы уберечь ваше будущее, обучить вас, чтобы вы выросли более достойными волшебниками, чем я, пусть последнее сделать не так уж и трудно. Вы хорошие люди. Маркус Флинт потёр шею — ровно то место, в которое когда-то вонзилась палочка. — Я ошибался несчётное количество раз. Может, я подвёл и вас, хотя вы заслуживаете только лучшего. Вы — будущее, частью которого мне уже не быть. Я прошу только об одном: помните меня. Я буду помнить вас, уроки, исторические дебаты, дуэльный клуб, занятия по немецкому языку. Закрывая глаза, я буду видеть вас, поднимающих палочки, вас на квиддичном поле: кого-то на мётлах, кого-то болеющего за своих рядом со мной. В мёртвой тишине я буду слышать ваши голоса, задающие свои вопросы или отвечающие на мои. Здесь он наткнулся взглядом на Персиваля Уизли, который всё так же смотрел на него с ужасом и ненавистью во взгляде. Геллерт улыбнулся ему слабой, виноватой улыбкой. — Год, проведённый с вами, это дар, которого я не заслужил и не оправдал. Но, если это имеет хоть какое-то значение, я пытался. Прошу, не забывайте, чему я вас учил. И если вдруг вам покажется, что вы сбились с пути, если вас будут высмеивать или принижать, знайте, что я, старый военный преступник, всё ещё страшно горжусь вами и хочу, чтобы вы и дальше оставались самими собой. Вздохнув, Геллерт еле слышно добавил: — На этом всё. Кто-то из его учеников отвернул лицо, пока он шёл по проходу между двумя центральными столами, кто-то, напротив, смотрел на него с самыми разными эмоциями во взгляде. Геллерт торопился: останавливаться нельзя, иначе он уже никогда не соберётся с храбростью, чтобы снова сдвинуться с места. Время его истекло. Он сделал всё, что мог, и получил куда больше, чем заслуживал. Он изменил мир, возможно, даже спас жизни. Теперь отсрочка его приговора подошла к концу. — Auf Wiedersehen, профессор Воль, — неожиданно сказал юный Малфой. — Auf Wiedersehen, — повторило несколько детей, возможно, по привычке. Откуда им было знать? «До свидания»? Увидеться вновь у них не получится. Возможно, это он ещё увидит их в видениях, возможно, увидит, какими они станут. Кроме разве что близняшек Патил. Может, однажды в своих видениях они увидят его — сломленного старого волшебника. И на этом всё. Обернувшись, чтобы ответить на прощание, Геллерт увидел несущегося по лестнице Альбуса, увидел, как поднялась Чарити, чтобы его остановить. В последний раз их взгляды пересеклись, но Геллерт разорвал контакт первым, не давая их разумам открыться друг другу. Обсуждать больше было нечего. Да и делать тоже. Да, зная Альбуса и его геройский комплекс, с него бы сталось отказаться от статуса верховного чародея Визенгамота, от должности директора, разрушить собственную репутацию и доброе имя, лишь бы спрятать где-то Геллерта и скрыть все следы его побега, но смысл? У него был лишь один способ проявить чувство собственного достоинства и не превратить своего величайшего врага и добродетеля в мишень для всего магического мира. Геллерт вышел из замка, где не действовали запрещающие аппарацию чары. Попытался успокоиться — плакать нельзя. Ещё несколько секунд — нельзя. Отслеживающий амулет и кулон-ограничитель — знакомой и приятной глазу треугольной формы — всё ещё были при нём, и оба работали. — Für das Gröβere Wohl, — прошептал он. Словно крюком, его дёрнуло за живот, и замок, и школьные земли, и озеро, и лес — всё скрылось с глаз. Перед ним вновь возвышалась заброшенная чёрная темница на крутом горном склоне, и вновь вокруг него не было абсолютно ничего, кроме чар. Слёзы наконец потекли по его щекам, когда он начал подниматься по знакомым ступеням.

***

Кто-то побывал в Нурменгарде до него, возможно, всего за несколько минут до его прибытия. Старые защитные чары обновили, обвив ими всё тёмное здание, сковав каждый камень. Дверь распахнулась перед ним, затем необратимо захлопнулась. Назад дороги не было. Единственный путь вёл наверх. Отслеживающий амулет рассыпался в прах: смысл отслеживать его перемещения, если он уже никуда отсюда не уйдёт. Заброшенная тюрьма — отвратительный булыжник на горном склоне — промёрзла до основания. За его спиной вновь сомкнулись с грохотом двери. Геллерт вытер лицо и, не останавливаясь, пошёл навстречу своей печальной судьбе. Кулон упал на чёрную кладку, магия портключа испарилась на его глазах. И всё же Геллерт поднял его и убрал в карман, потому что спуститься за ним уже не сможет — будет медленно умирать несколькими этажами выше. Что мог, он сделал. Ему и так дали больше, чем он заслуживал. Уж не сломали ли его пощада и поддержка, о которых он и не мечтал? Сломали, как не смогли сломать сорок восемь лет одиночестве, как не сломала потеря Дара Смерти и поражение в войне? Может, дело было в возрасте: теперь Геллерт понимал значение фразы «всю оставшуюся жизнь». Осталось ему немногое. Бурая сова… Кто пришлёт эту бурую сову? Этим летом или в какой-то из грядущих годов? Когда Геллерт добрался до предпоследнего пролёта, дрожь сковала его тело. Когда-то помещение, где он сейчас остановился, было кабинетом, и он вдруг бросил взгляд на пыльный деревянный стол. На столешнице стояла чернильница, заправленная свежими чернилами, хорошего качества перья и свёрток, похожий на какую-то завёрнутую книгу. Однако когда Геллерт разорвал упаковку, он понял, что ошибся: внутри лежали пустые листы бумаги, около двух сотен. Маггловские, да, но для записей мыслей сгодятся. И, возможно, новые защитные чары будут пропускать почтовых птиц? Собрав письменные принадлежности — наверное, подарок от аврората МКМ по случаю его возвращения, — Геллерт расправил плечи, готовясь перешагнуть последний оставшийся порог. За дверью была его крохотная, грязная, сводящая с ума клетка, которая вот уже четыре декады заменяла ему целый мир. Но он уже так далеко зашёл. Всего одна дверь — и теперь он хотя бы будет знать, что умрёт, сохранив все свои воспоминания. Если спросят, скажет, что ему важно помнить, что в конце концов он станет лучше. Впрочем, не то чтобы это было невыполнимо сложной задачей. Геллерт положил руку на тяжёлую, точно каменная глыба, дверь, и чуть не ахнул от удивления. На двери не было магии. Не было защитных чар. Не было замка. Может, Альбус воспользовался остатками своего влияния, или, возможно, авроры решили, что запирать камеру будет уже перебором. Или это была награда за то, что он вернулся в тюрьму, не сопротивляясь? Благодарность за то, что он оставил в живых волшебников, которых бы послали доставить его в Нурменгард силой? Смешно и думать, конечно, но Геллерту стало легче. В распоряжении у него оказался целый этаж: кабинет с двумя стульями, кран с горячей водой, камин, куча камер на выбор. Ему и выбирать-то не нужно было, потому что ни одна из них больше не запиралась магией. Геллерт рухнул на скамью в первой попавшейся камере и — впервые за свою долгую жизнь — рыдал, пока сон не сморил его.