Ноябрь

Сейчас.       Маркус знал, что сегодняшний вызов родителей к директору в школе не останется без ответа и наказания. Не то чтобы все предыдущие разы ему все сходило с рук – влетало ему знатно, но вот то, что после того, как они с отцом вернутся домой, ему несдобровать, он чувствовал уже сейчас, сидя в приемной директора, прислонившись спиной к стене, глядя на часы на стене напротив. Стрелки слишком медленно шли по кругу, по его мнению. Интересно, что придумает отец в качестве наказания в этот раз? Лишит машины? Карманных денег? Запрёт на домашний арест? Нет, это уже все было и ни одна из мер не произвела желаемого успеха. Да ладно, плевать, чтобы не предприняли родители в этот раз, он все стерпит, главное, чтобы «ситуация», которая послужила причиной вызова отца к директору, осталась в стенах этого самого кабинета с табличкой. Макрус был далеко не дурак, хотя, судя по его выкрутасам, у окружающих могло сложиться противоположное мнение, и прекрасно понимал, что то, с чем его застукал директор на этот раз – дело не только дисциплинарное, но и уголовное. А он и так был на карандаше в школе благодаря предыдущим заслугам. Нет, ну угораздило же его так попасться, и это в самом начале последнего выпускного года? Маркус снова посмотрел на часы поверх секретаря директора, миссис Джейн, добродушной старушки, которой, по его мнению, давно пора было на пенсию, и поругал себя за неосмотрительность.       Что-то отец пропал в кабинете директора. Обычно беседы проходили значительно быстрее, чем в этот раз. Правда и залеты были меньшей степени тяжести, чем в этот раз, но все же… Томясь от скуки, Маркус, один из самых противоречивых парней в школе, bad boy и красавчик, в очередной раз подумал о том, почему на беседы к директору всегда приезжает отец, и никогда – мать. Дело было совсем не в занятости, и если уж честно, то у отца дел и ответственности в их общем с матерью бизнесе было больше, а совсем в другом. Чем взрослее становился Маркус, тем больше он понимал, что к чему в его собственной семье. И вот первая истина, которую он понял и принял: родители не любят друг друга. Он сравнивал своих предков с предками одноклассников, друзей и все больше и больше убеждался в своей правоте. В их отношениях не было заботы, нежности. Да вообще ничего не было. Они спали в одной постели, носили одну фамилию, растили одного ребенка – и это были единственные звенья, связывающие их и дающие гордое название «семья». А, ну да, еще бизнес. И вот это, кажется, было самое крепкое звено, до сих пор удерживающее их семью на плаву. Но тогда, в детстве, Маркус еще этого не понимал, и никак не мог взять в толк почему они не разведутся, если настолько не счастливы друг с другом. И развитый не по годам ребенок нашел ответ на этот вопрос: из-за него. Становясь старше он понял еще одну очень важную вещь: он, Маркус, стал причиной не только их не развода, но и самого заключения брака. Все родители его одноклассников были значительно старше его предков, и к моменту, когда лоснящийся потом учитель рассказывал им о сексе на примерах пестиков и тычинок, а так же методах контрацепции на уроках по половому воспитанию, Маркус уже знал, что родители поженились по залету, и он – ребенок не желанный, ошибка. Вот тогда все начало вставать на свои места. Холодность матери по отношению к нему (еще бы, он своим появлением зарубил ее жизнь на корню, кажется, в 21 год) и отцу, вечно уставшее, граничащее с безразличием выражение лица отца, отсутствие разговоров и праздников в доме, обоюдные измены родителей. Все, о чем мог бы мечтать ребенок. Глаза Маркуса открылись в самый сложный для каждого человека период – пубертатный. Тогда-то и началось все то, что неизбежно приводило к приходу отца в кабинет директора. Маркус считался в школе самой большой проблемой, оторвой. Хотя на самом деле он был крайне противоречивой личностью: учился не плохо, не грубил старшим, на открытые конфликты никогда не выходил, достаточно тихий парень. Вот так с виду никогда и ничего бы не подумал дурного. Но в случае с ним это был тот самый случай, когда в тихом омуте… Возможно, поначалу все выходки Маркуса были ничем иным как попыткой привлечь к себе внимание родителей, обратить на себя внимание, может даже сплотить их, но к желаемому эффекту это не приводило, а сейчас он продолжал просто катиться по накатанной, идти по тому направлению жизни, которое когда-то сам себе задал. Например, одним из показателей был тот факт, что мать ни разу не появилась в школе за период его здесь обучения. Она вообще редко интересовалась сыном и принимала участие в его воспитании, свалив сына полностью на его отца. Наверное, в ней из-за столь раннего возраста, в котором она родила его, не проснулся тот самый материнский инстинкт. И не удивительно! Маркус уж стоял на пороге того возраста, в котором его собственные родители обзавелись им, сыном, и даже в кошмарном сне не мог представить себя на их месте. Поэтому начиная с первого сексуального опыта и по сей день для него предохранение было неотъемлемой, безоговорочной, выработанной до автоматизма частью отношений с девушками в каком бы состоянии он не был в этот момент, а бывало по-всякому. Потому что А – это предохранение от ненужной никому беременности, и Б – защита от разных страшных болезней, которые были еще хуже беременности. Его отец, наверное, не очень был озабочен этими двумя факторами в своей молодости, иначе наличие его, Маркуса, в этом мире не объяснить. Хотя они с отцом ни разу не говорили о том, как так вышло, что он стал отцом еще будучи студентом. Или он все же успел выпуститься? Надо как-нибудь спросить…       Маркус любил и мать, и отца. Знал, что и они любят его (своеобразно, конечно, но все-таки любят), но вопреки статистике, отца любил больше, и чувствовал, что отец любит его больше матери. Может, он имел ввиду не любовь, но по духу они с отцом были ближе. Возможно, на это влияло и то, что именно он, отец, каждый раз краснел за свое нерадивое чадо перед директором. Но с отцом они даже могли поговорить, посмеяться в те редкие моменты, когда он, Маркус не выкидывал очередные фокусы. Но даже в этот момент у отца хватало выдержки не орать, как бывало в других семьях, а говорить спокойно. Возможно, дело было в небольшой разнице в возрасте. Возможно, отец еще слишком хорошо помнил себя в его возрасте и все понимал. А молодость у отца, судя по его татухам, заполняющим почти все его тело, и любовь к байкам, была интересной, и свободное время он проводил не за чашечкой чая и светской беседой. Кстати говоря, когда все его друзья ринулись два-три года назад накалывать себе первые тату, Маркус не пошел.       – У меня отец сразу за всю семью и на три поколения вперед набил, – шутил он.       Зазвонил телефон миссис Джейн, возвращая Маркуса из мыслей назад, на землю. Ни сказав ни слова, старушка положила трубку, и медленно повернула лицо к заскучавшему ученику.       – Дорогой, тебя просили зайти в кабинет.       Маркус по-прежнему считал, что этой женщине, в которой не понятно за что держится дух, пора на пенсию, но то, что она даже последнего ублюдка называла «дорогим», подкупало. Взяв с кресла рядом свой рюкзак, он поднялся, провел пятерней по густым, достаточно длинным волосам, откидывая их от лба назад, и совершенно спокойно вошел в кабинет директора.       Отец сидел спиной к входу и даже не повернул в сторону сына головы. Директор Харрис, мужчина с абсолютно безволосой головой и толстым брюхом, нависающим над брюками, которые удерживали подтяжки, встретил его неприязненным и недружелюбным взглядом поверх узких очков в еле заметной золотой оправе. Маркус опустился в кресло рядом с отцом не дожидаясь приглашения (он в этом кабинете бывал почти так же часто, как и сам директор, и по истине имел право считать это кресло своим), и искоса посмотрел на него. Отец не дрогнул, и продолжал смотреть на директора Харриса. «Дело хуже, чем я мог подумать», – тут же оценил обстановку Маркус, снова смотря на директора.       – Ну что, Маркус, – вздохнул тот. – Я рассказал твоему отцу о ситуации, приведшей его сюда, и он пообещал мне что-то сделать с тобой, и прекратить подобное поведение раз и навсегда, взамен на то, что я тебя пожалею в последний раз и не исключу, и не заявлю в соответствующие органы. Честно признаться, мистер Скотт, я не верю в то, что этого молодого человека хоть что-то сможет изменить.       Мистер Скотт, Хардин Скотт, отец Маркуса, впервые посмотрел на сына, вложив во взгляд всю гамму эмоций, на которые был способен. Даже Маркуса, парня не из пугливых, такой взгляд заставил немного содрогнуться. Лоб отца разделяла напополам глубокая борозда, проложенная между нахмуренных бровей.       – Мне надо обсудить это с женой, директор Харрис, – Хардин снова повернул голову по направлению к хозяину кабинета. – У меня уже есть одно решение, но принять его в одиночку я не имею права.       – Ну хорошо, ваша взяла. Даю Вам время до завтра. Мне, знаете ли, не нужны отчисления в самом начале учебного года, но и оставить я этого так просто не могу, особенно учитывая послужной список Маркуса.       – Я признателен Вам, что Вы входите в нашу ситуацию. Клянусь, мой сын больше не доставит Вам проблем, – как-то очень уверенно, по мнению Маркуса, заявил отец.       – Жду с нетерпением этого дня, – злорадно оскалился в подобии улыбки директор Харрис.       Молчание отца начинало напрягать Маркуса. Он молчал когда они шли по опустевшим школьным коридорам, затем по парковке, сели в машину Маркуса, которую родители, владельцы нескольких автомобильных салонов подарили ему на прошлое день рождение. Кажется, об этом они пожалели довольно скоро.       – А где твоя тачка? – решился первым заговорить Маркус, которого порядком начинало гложить затянувшееся молчание, когда отец по-прежнему молча протянул руку за ключами.       – На такси приехал, – огрызнулся он. Ага, отец зол как черт, а таким Маркус видел его раза два от силы за всю свою жизнь.       Не споря и не задавая дополнительных вопросов, Маркус отдал ключи отцу, а сам сел на пассажирское сидение. Он мог бы предложить ему самому повести машину, особенно учитывая состояние отца, но не рискнул.       Они уже преодолели половину пути до дома, но Маркус так и не услышал от отца ни звука. Да лучше бы он наорал, в конце концов! О чем он и сказал Хардину, не выдержав.       – А, значит ты хочешь знать, что я думаю по тому поводу, что ты толкал травку семикласснику? – отец, кажется, совсем забыл о дороге, и неотрывно теперь смотрел на сына, повернувшись к нему всем корпусом. Если еще к скандалу Маркус был готов, то влететь на скорости под какой-нибудь грузовик – не очень. – Я пытаюсь понять, что творится в твоей голове, когда ты принимаешь такие решения. То, что ты сам куришь травку – я понять могу, сам был в этом возрасте, знаю. Но толкать ее малышне!..       – Ну я же не продавал! – вспыхнул следом за ним и сам Маркус.       – Додумался бы еще и до этого!       – Па, понимаю, что ступил, но…       – Что «но»? Ну, договаривай! – наседал Хардин.       – Не знаю, – огрызнулся Маркус, но быстро взял себя в руки, понимая свою вину, и то, что накосячил не по-детски. – Извини, ладно? Этого больше не повторится.       – Если бы каждое твое «извини» и «не повторится» можно было был конвертировать в валюту, мы бы с директором Хариссом были бы самим обеспеченными людьми планеты Земля.       – Ну а что я еще могу сделать? Как извиниться?       – Ты уже все сделал, – голос отца стал снова тихим и размеренным, что свидетельствовало о том, что дальше продолжать этот разговор он не намерен.       Остаток пути они провели в тишине. Даже радио включить никто не осмелился. На подземной парковке из многоквартирного дома они вышли, и Маркус увидел, как отец направился к своему мотоциклу, припаркованному рядом. Видимо собирался ехать назад, по делам, с которых его он, нерадивый сын, выдернул.       – Что дальше-то? – Маркус не сдвинулся с места, глядя, как отец берет в руки шлем. – Какое наказание ты мне придумал?       – Скажу вечером, после того как обсужу это с твоей матерью.       Маркус не выдержал и прыснул, покачав головой.       – Так говоришь, как будто она хоть раз принимала какое-либо решение или была не согласна с тобой относительного всего, что касается меня.       – Она твоя мать. Какая бы она не была, не смей неуважительно даже думать о ней, – прежде чем голова Хардина скрылась за шлемом, он сверкнул глазами в сторону сына.       – А ключи от машины? – опомнился Маркус, пока отец не успел завести байк.       – Побудут у меня, чтобы ты никуда не смылся. Вечером решим, как все мы будем жить дальше, и что с тобой делать. И искренне советую тебе быть дома, когда я вернусь.       Мотор его BMW K 1300 R, на котором Маркус пока только мечтал прокатиться, взревел, и ловко маневрируя между колонн и поворотов, Хардин скрылся из вида. Снова откинув непослушные волосы назад, поправив на плече рюкзак, Маркус поплелся домой. На прогулки и походы куда-либо у него сегодня не было ни сил, ни желания. Да и безграничное терпение отца сегодня лучше не испытывать. Поэтому поднявшись на нужный этаж, Маркус зашел в квартиру, и даже не заглядывая на кухню (хотя желудок требовал сделать там остановку), направился в комнату. Со всего роста он рухнул в постель, и тут же заснул крепким молодым сном.       Проснулся Маркус от голосов где-то в глубине квартиры. С трудом разодрав глаза, парень осмотрелся вокруг: комната уже успела погрузиться в сумерки. Он посмотрел на смарт-часы на запястье: так и было – он проспал до вечера, а голоса принадлежали родителям, которые уже успели вернуться домой. Едва он успел сесть на кровати, как дверь без стука распахнулась. На пороге стоял отец.       – Ну что, парень, пойдем, поговорим, – Хардин развернулся, и оставив дверь открытой, ушел.       Маркус уже давно перестал волноваться от предвкушения серьезных разговоров с предками, поэтому незамедлительно поднялся и поплелся следом за отцом в столовую, где за большим столом проходили все разборки в семье. Мать уже сидела здесь, безучастно листая ленту новостей в своем телефоне, закинув одну стройную ногу на вторую. Мать у него была что надо, если рассматривать ее как женщину. Выглядела на добрых десять лет моложе, Маркус ни разу не видел ее без каблуков или макияжа. Она в лучшем случае походила на его старшую сестру, но никак ни на мать, как и отец на брата. Он знал, что все его друзья в тайне пускали слюни по его матери, но при Маркусе держали язык за зубами. Родители друг друга были священны.       – Привет, милый, – всего на мгновение подняла она взгляд от телефона на сына. – Как дела в школе?       Вот в этом и была вся его мать. Он не понимал, она только делает вид, что ничего не произошло, или реально не придает этому никакого значения?       – Молли, хватит, – сощурился, словно от головной боли Хардин, налив себе стакан воды и поставив его перед собой на деревянную столешницу, прежде чем сесть во главу стола. – И оторвись ты от этого гребанного телефона. Твоего сына завтра либо отчислят, либо, чего доброго, упекут за решетку!       – В смысле? Я думала, ты все решил, – Молли решила не испытывать судьбу, и положила телефон на стол экраном вниз.       Вот, что и требовалось доказать. Все решения, которые принимались относительно Маркуса, принимал отец. Маркус откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и закатил глаза в потолок.       – Милый, не закатывай глаза, тебе это не идет, – прощебетала Молли, потянувшись опять было к телефону, но вовремя остановила себя, увидев предостерегающий взгляд мужа.       Вот, единственное, что заботило ее в сыне, был внешний вид.       – Вообще-то я думал, что мы решили, – надавил на «мы» Хардин.       – Да, конечно, – учтиво согласилась она, повернув голову в сторону сына, мило улыбаясь.       – Давайте уже, не томите, – не выдержал Маркус. – Говорите, что придумали на этот раз и я пойду. Уроки что ли надо сделать…       – Похвально, что ты вспомнил о истинной причине своего нахождения в школе. Но не торопись. Возможно, тебе придется делать другие задания.       Какое-то дурное предчувствие разлилось внутри Маркуса, подкрепленное улыбающимися зелеными глазами отца. Они смеялись в те редкие моменты, когда он замышлял какую-то гадость, то есть очень редко.       – Завтра я заберу твои документы из школы. Этот год ты окончишь в частной школе Уэллсбери.       Когда Маркус думал о наказании, он готов был себе представить что угодно, только не это. У него от этой новости даже рот открылся. Для кого-то новость о том, что отныне он будет учиться в элитной, дорогой школе, стала бы подарком, и даже мечтой, но не для Маркуса. И отец, конечно, это знал. Да, он недооценил его и глубину его выдумки.       – Вы же не серьезно, да? – родителям, точнее отцу, удалось поколебать спокойствие парня.       – Что такое, милый? – так ничего и не понимающая мать захлопала длинными ресницами, театрально сложив руки на колене. – Это очень хорошая школа, и не дешевая.       – Ну так может не стоит тратиться?       Отец, кажется, упивался победой. И Маркус знал ответ на свой вопрос наперед. Но попробовать стоило.       – Что ты, милый, – пропел на манер жены Хардин, – для единственного сына нам ничего не жалко. К тому же это всего на один год, как-нибудь протянем.       – Почему ты так не хочешь туда? – снова спросила Молли, так ничего и не понимая. – Там учится Максин, твоя кузина.       – Да там учатся одни снобы, выпендрежники и выскочки!       – Но Максин же не похожа на сноба или выскочку. Она и поможет тебе освоиться там.       – Да потому что там ему будет не с кем творить подобную хрень! – злой Хардин снова вернулся в строй, и пояснил простыми словами все то, что скрывалось за выдуманными отговорками сына.       – Менять школу, и это накануне выпускного! – не сдавался Маркус, не слыша отца. – И ездить на другой конец города!       – Ничего, потерпишь, – Хардин сделал глоток из стакана, опустошив его сразу на половину. – Наконец-то используешь машину во благо, по назначению. Уж лучше поменять школу, чем вовсе ее не закончить, тебе так не кажется?       – Пап, ну пожалуйста, – парень говорил исключительно с отцом, понимая, кто здесь заправляет ситуацией.       – Ты, кажется, хотел позаниматься? Иди, мы больше тебя не задерживаем.       Маркус не вставал с места еще секунд пятнадцать, буравя отца взглядом. Тот не дрогнув смотрел на него в ответ, и парень увидел в его глазах непоколебимость и твердо принятое решение. А значит, даже если сейчас он, Маркус, упадет в слезах перед ним на колени, ничего не измениться. Не оставалось ничего, кроме как уйти назад в комнату, пока отец не придумал еще какого-нибудь более изощренного наказания. Хотя куда изощреннее? Лучше бы его упекли в колонию, ей богу, чем в это отвратное место под названием школа Уэллсбери.