Рефлексия / LA PAURA DEL BUIO

Темно-синее покрывало с разводами от бесконечных стирок, капли виноградного сока струйками стекают с пальцев, шум в голове, не прекращающийся ни на мгновение… Всё сбивается в одно большое смазанное полотно перед глазами. Вопрос — сон или всё же реальность остаётся открытым. Громкое дыхание на ухо и влажные полупоцелуи-полуукусы в шею заставляют верить, что это происходит на самом деле. Аделин не понимает, где находится. Она пытается уловить себя в пространстве, но всё что ей представляется возможным увидеть — это короткие темно-каштановые волосы мужчины, лежавшего на ней. Всё пространство вокруг крутится цветастой каруселью. — Дами, тебе не идёт эта стрижка, — девушка спотыкается на каждом слоге и сама хихикает от того, какой глупой себя чувствует, — когда ты успел так ужасно подстричься? Грубыми, быстрыми движениями — не церемонясь — мужчина разворачивает Лин на диване, ставя её в коленно-локтевую позу. Вид по истине прекрасный. Ноги разъезжаются, тело отказывается слушаться владелицу. Хотя она ей сейчас и не является. В голове так пусто, словно мозг погрузили чистейший вакуум. Сердце скачет где-то под ребрами, отдавая вибрацией по всему телу. Пульс загнано бьет по вискам. Почему-то хочется смеяться, но с глаз хлынут горячие слёзы. Ладони бешено потеют и расходятся по периметру дивана. Хочется ещё сока, она просит своего парня налить ей добавки в бокал. Сзади ехидно посмеиваются и она получает первый удар по уже оголенному бедру. Бретели летнего платья скатываются по тонким плечам, открывая взору грудь небольшого размера без белья и маленькую строчную татуировку прямо под ней. Под быстро бьющимся сердцем. — Дами… я так не…люблю…не хочу…хватит, — слова превращаются в рокочущий шепот. Мыслей всё так же нет. Только очень сильно хочется спать. И сока. Ещё сока. Жажда сжирает изнутри, не оставляя шанса думать о чём-либо ещё. — Заткнись, тебе уже достаточно, — голос сзади хриплый от адреналина и нахлынувшего возбуждения. Золотая бляшка ремня выскакивает из шлевок вместе с ним, блестит в вечернем свечении лампы. Голодный взгляд исследует полуголое тело. Набатом бьётся мысль о том, что желал этого очень долго. Страха нет, как и совести. Откуда ей взяться? Она покинула душу и тело, вместе с последним глотком виноградного пойла. Грубые, шероховатые пальцы очерчивают ягодицы и ударяют ладонью со всей силы. Шатен грустно и злобно смотрит на красный огонечек в углу гостиной и слушает тихие всхлипы девочки. Сделать всё быстро или наслаждаться предъявленным мгновением? Слишком долго ждал. Девушка хнычет и практически засыпает в неудобной позе. Пот стекает со лба, попадая в рот и оставляя солоноватый привкус. Резкий толчок сзади отрезвляет, ударяя болью внизу живота. Член входит плохо на сухую — ни естественной, ни искусственной смазки — там нет. Острая, режущая боль пронизывает всё тело. Она силой сжимает покрывало перед собой и истошно начинает кричать каким-то не своим голосом, когда партнер начинает сразу резко вдалбливаться. Страх, что там внутри всё порвется заполоняет разум. Больше не хочется ни смеяться, ни плакать, ни пить. Желание побыстрее закончить всё это превышает все остальные. Она пытается вырваться из цепкого захвата сильных рук изо всех сил. — Дамиано, прекрати! Мне больно…хва-ти-т… — рыдая, она захлебывается собственными слезами, но ему плевать. Он её не слышит. Аделин бьётся в истерике и пытается вырваться, но делает себе ещё больнее, получая звонкую пощечину по щеке, стоит ей только повернуть голову. Она кусает губы до крови, пытаясь вытерпеть происходящее. Хаотичные движения внутри девушки, быстрыми толчками, с нечеловеческой скоростью — скоро приводят к разрядке шатена. Он с глухим стоном кончает на спину, усыпанную родинками и падает на дрожащее тело всем весом. — Вот…теперь всё… Моя девочка… Теперь, точно всё, спи. — Аделин Герра, чёрт тебя возьми! Просыпайся сейчас же, — Витторио тряс девушку, кричащую по сне, за плечо, пытаясь разбудить. Лин открыла глаза и резко подняла корпус, садясь на постели. Казалось, что металлический привкус крови до сих пор остался на губах, а руки липнут друг к другу от пролитого напитка. Слёзы на щеках застыли, словно у каменной статуи. Она пытается восстановить дыхание и перелезает на колени к другу, прячась в крепких объятиях. Истерика спадает под натиском успокаивающего шепота на ухо. Нужно дышать. Раз-два-три. — Всё, всё, моя девочка. Это всего лишь плохой сон. Всё хорошо, я рядом, слышишь? Ты у нас дома, Рада сейчас принесёт успокоительное, подожди немного, хорошо? Только Дель помнит этот пьянящий обман разума, поблескивающую пряжку ремня в свете лампы, покрывало цвета бушующего океана и свои нечеловеческие крики. Сейчас это всего лишь приснившийся кошмар, но к сожалению, когда-то это было самой настоящей реальностью. Жизнь та ещё сука, дорогая.

***

Янтарно-переливающаяся жидкость, именуемая виски, стекала по стенкам горла и даже не думала дурманить разум. Только не в тот период времени, когда ритуал принятия внутрь себя этой «живительной» влаги стал неотъемлемой частью обеда, ужина, а иногда и завтрака. Чего уж греха таить. Хотя на самом деле стоило бы. Только в пустой одинокой квартире — тебя за бытовой алкоголизм пожурить некому, да и незачем. Ведь Дамиано отнюдь не алкоголик, просто воспринимать калечащие обстоятельства по-другому не может. Выше его сил. Даже с учетом того, что треклятый виски уже давно перестал пьянить. Привычка или самообман, как хотите. Факт остается фактом — односолодовый из старого рокса выпивается в два глотка. Когда тебе двадцать с небольшим и до тридцати ещё больше половины десятка — всем окружающим, перегнавшим тебя по возрасту, кажется, что все твои проблемы в жизни — выдуманная хрень для классического пиздострадания и наматывания соплей себе на кулак. Ребята младше тебя считают, что ты уже достаточно мудр и у тебя имеется инструкция к этой сложной жизни. Великовозрастные статные особи говорят, что нам (молодым и глупым) везёт больше, платят выше и вообще все-все дороги открыты. Но это — известный всем эпизод. А теперь представьте волну осуждения и язвительных мнений, когда начинает страдать о своих проблемах парень с мировой известностью. Большинству беспроглядно плевать, что ты: дневал и ночевал на студиях, ради хорошего звучания, оттачивал уверенную походку и манеры вскидывать конечности на сцене, стремился улучшить уровень владения голосом, сочинял и сплетал в истории песни и альбомы. Всем всё равно, что в портупеи на голое тело прохладно под кондиционерами, а далеко некачественный, но сильно сияющий глиттер на веках царапает тонкую кожу. Это работа. Даже если на обратной стороне твоего века отпечаталась тоска во всей её красе. Набилась татуировкой под кожей — сцена твоей плачущей любви. Плачущей по твоей, сука, вине. Дамиано привык ненавидеть себя за излишнюю вспыльчивость, эмоциональность. Но в этот раз кошки внутри скребли своими когтями усерднее обычного. Каждую последующую секунду после ухода из злачного офиса, он не переставал крутить в голове её перекошенное болью и страхом лицо. Это может показаться странным, ведь он когда-то видел её в любых состояниях. Злую и недовольную, когда треклятый преподаватель по высшей математике занижал в очередной раз оценку. Добрую и счастливую, когда сам же покупал ей крепкий флэт уайт с корицей в любимой кофейне перед занятиями или нежно целовал за ухом, поправляя кудрявую прядь. Взбалмошную и возбужденную — в моменты единения и близости, когда поцелуи переходили ниже, а пульс подскакивал выше. Да, близости. Именно так. С ней Дами был всегда до коликов в конечностях близкий, теплый и спокойный, а если и получалось иначе — эта девочка заставляла его вдохнуть глубже и понять, что все проблемы — это мелкая и незначительная глупость. Они вечно смеялись, что их пара будто вылезла из классической романтической комедии с очевидным «хэппи эндом». Что стало потом — тайна для Дамиано Давида. Разлюбила? Тогда почему в глазах-океанах — несравнимый не с чем поток чувств. Глаза же не врут, правда? Её омуты точно никогда не врали. Он помнит, когда она потухла. И вместо озорных, излучающих жизнь глаз появились стёкла без оправы. Равнодушные и холодные. Дами помнит это тогда и видит сейчас, восстанавливая в памяти вчерашнюю сцену. Это так давит на грудную клетку, что хочется по-щенячьи завыть от несправедливости, но он помнит, что работа — есть работа. И несмотря на то, что тяжело в таком моральном состоянии. Несмотря на то, что их официальный «послетуровый» отпуск ещё не закончен. Дамиано любит своё дело. А новые песни нужно презентовать. Тем более такую, какую они споют на закрытой вечеринке — сегодня вечером. Шатен просит менеджера выслать с водителем пару пригласительных. Садясь в машину и называя трудно раздобытый адрес, он думает о том, что Аделин точно не придёт. Зачем ей слушать трек с явной отсылкой к их отношениям? Дамиано сам этого не хочет. Текст написанный на коленке, где-то в дешёвом баре. Строчки о злости и несправедливости. О том, что несмотря на бесконечные препятствия, страхи и удары судьбы — он не боится. Не будет бояться. Такая же ложь, как и то, что гладиаторы были обычными рабами, и то, что фронтмен группы слепо уверенный в себе человек. Дамиано боится всего. А строчки в песне о том, что она обязательно вернётся, сложив ладони в мольбе — глупая мечта. Всего лишь надежда маленького мальчика, что ему вернут то, что дико хочется, скучается и плачет где-то под ребрами. Какая тупость! — Остановите здесь, пожалуйста. Я вернусь через несколько минут и поедем на площадку. Водитель, кивнув головой, заворачивает к пожелтевшему, но уютному пятиэтажному дому. Дами выскакивает из автомобиля, по привычке поправляет волосы и звонит по номеру, на который уже думал, что никогда не нажмёт. Жизнь с её проделками — странная штука. — Только не ты, пожалуйста. Я только успел выдохнуть, — Витто звучал в трубке устало и хрипло. — Я у твоего дома. На том конце провода так тяжело вздохнули, что кажется сама вселенная подавилась отчаяньем. — Дами, ты же умный мальчик у меня, да? Ты же понимаешь, что я не пущу тебя на порог? — парень перешёл на шепот, видимо, во избежание того, чтобы Аделин услышала. — Я и не прошу об этом. Выйди ко мне сам…пожалуйста… После нескольких «как же вы меня все, ублюдки, достали!» и «ну, конечно, кто если не я поиграет с вами в психолога!» Витторио сбросил трубку и наспех вылетел из дома, натянув кроссовки с развязанными шнурками. Мужчина заметно прихрамывал на одну ногу, что не осталось без внимания рокера. — Я смотрю в конный спорт ты так и не вернулся? — глупостью с шатеном могла посоревноваться только переходящая дорогу улитка, он сам сделал внутренний фейс-палм. — Вот ты, реально, думаешь, что после такого я буду с тобой разговаривать? — Витто вопреки своей реплике, пожал руку собеседнику и достал из кармана самокрутку, — Я курить опять начал из-за происходящего, а я не курил почти четыре года. Нога разнылась от нервов, а всё из-за кого… — Что с ней? — Дамиано понимал, что поступает совсем не как друг, но ничего не мог сделать с клокочущей тревогой внутри и чувством вины, заполонившим разум. Витторио откинул челку назад и в миг превратился из ворчуна в просто уставшего человека со своей историей. — Паническая атака. Мы с этим уже знакомы, поэтому не переживай. Итан, по-моему, да? — Дамиано положительно кивнул головой, — Так вот, он всё сделал правильно. И в офисе, и когда решил привезти её сюда. — Я хотел изви… — Боже, замолчи. Мне твои слова нахрен не нужны, а для Аделин то, что произошло — это мерзкий флешбек, не более. — Мерзкий флешбек? Ты обо мне? — не стоит забывать о вспыльчивости. Собеседник зажмурился и вскинул руки в защитном жесте. — Понимай как хочешь, чел. Для моей лучшей подруги ваше совместное прошлое — это травма. И поверь мне, я не в праве лезть в это. И тебе, мой лучший друг, не советую — не вывезешь. Дамиано сжал челюсти. Чувство того, что от него скрывают факт значимый и раскрывающий многие карты внезапного расставания с любимым человеком — заставляет злиться и сжимать кулаки. Он больше не может закрыть на это свои кофейные глазки и обижаться как подросток. — Что произошло, Витто? — Это не моя тайна, не моя история и не моя боль. Как бы я не хотел помочь тебе, я не смею говорить об этом. Я должен помогать Аделин, а не идти против неё. — Да, блять! Почему против? Я тоже хочу помочь, тоже хочу разобраться. Как ты мне прикажешь сделать это, если я словно слепой котенок тычусь в стенку? — голос сам по себе повысился на несколько децибел. — Туше. Но не чем не могу помочь. — было видно, что мужчина метался из стороны в сторону в своих мыслях, злился понимая, что вся эта история жутко затянулась, — И вообще, если тебе так неймется, то иди к Крису… — Витто выпучил глаза в заметной эмоции страха. Так происходит, когда в порыве эмоций сболтнул лишнего. Шатен прирос к земле от шока и уставился на друга в полном смятении. — При-при чём здесь мой… Витто ударил себя по лицу совсем не метафорически и убийственным взглядом показал, что разговор окончен. Сказал он и так — слишком много. Почему слова нельзя вернуть обратно в рот, твою мать?! Обстановка накаляется донельзя. Никаких завуалированных цитат. Какого чёрта тут творится? — Так. Я понял, не идиот. Я тут не только ради этого, — Дами достал из кармана брюк пару билетов и протягивает их чуть трясущейся рукой другу, — я знаю, что Аделин точно не придёт, но может хотя бы вы с Радой придёте сегодня послушать? Это через три часа, мне было бы приятно знать, что ты придешь, — слишком мягкая ухмылка в данной ситуации. — Я приду.

***

Музыка льётся потоком сознания в уши слушателей, а брендовая Вдова Клико* игристыми ручьями в бокалы. Кто-то наслаждается шоу и качественным звучанием, кто-то на презентации трека решает успешным — демонстрировать своё лицо для новых полезных знакомств. Истина стара как мир. Классическая Европа с её уставом, распространившимся на всю планету. Витторио Грассо наблюдает за всем действом без Рады, так как та осталась с Лин в квартире. Не хотелось оставлять кудрявую наедине со своими мыслями. Витто одиноко пьет минеральную и думает о том, что всё выглядит далеко не рокерски. Ни барышни, ходящие из угла в угол, и улыбающиеся так рьяно, что скоро не выдержат филлеры на лице. Ни бедные, уставшие официанты, которые слишком строго одеты для этого вечера. Ни сцена, украшенная ламповыми декорациями. Всё это так далеко от рока, что становится смешно, но как только группа начинает творить — становится понятно, что все эти аспекты — пыль. По сравнению с тем искусством, которое дарят ребята людям. Это великолепно в своей эмоциональности. Томас, Итан, Виктория и, естественно, Дамиано выкладываются всегда на сто процентов из ста. Хлёсткие слова песни бьют наотмашь, со всей силы. Исповедь, ссора с самим с собой, немая мольба о помощи в форме отрицания, плевок в лицо самому страху. Дамиано сияет, ведь горячая печать благополучия и беспечности давно вросла в кожу его образа. Только друг знает, что беспечности в нём ни грамма, а благополучие весьма относительно. Дами больно. Больно так, что ни в словах описать, ни в музыке не выразить никогда. Знание этого факта — доставляет Витторио почти физические муки. Хотя почему почти? Под коленом заунывно тянет от когда-то пережитой травмы конного спорта. Всё так грязно, запутано и сложно. — Tornerai da me con le mani giunte/ Ты вернёшься ко мне, умоляя… Tornerai da me/ Ты вернёшься ко мне. Финал песни — отчаяние. Глухой удар по собственной уверенности. Ножевое ранение по кровоточащему сердцу. Надежда глупого четырехкамерного органа, что всё ещё будет. Как бы не так.

***

На густонаселенной улице, немного покосившись, стоят в ряд дома разной высоты и цвета. В жёлто-бежевого оттенка семиэтажке поочередно зажигаются окна светом ламп. Ночь подкрадывается внезапно, словно кто-то сверху решил выкрутить светодиод с солнечной энергией и теперь город погружается в приятную темноту, подсвеченную старыми фонарями. Брусчатка потрескалась местами и в трещинах частенько застревают шпильки молоденьких девиц. Погода по-прекрасному прохладна после тёплого дня. Дамиано всё же измученно, но удовлетворённо улыбается. Он паркует машину у привычной стоянки родного двора. Давно парень не заезжал к своим, здесь прошло так много лет его детства. Он будто даже сейчас чувствует в воздухе горячий запах свежеиспеченной питы и тонны пасты с сыром. Здесь так сильно веет теплом уюта, что уставший Дами невольно начинает ностальгировать. Но эти мысли очень скоро развеиваются и заменяются на массу вопросов предстоящего разговора. Шатен, облокотившись на машину, решает пропустить пару сигарет, чтобы успокоится. Что такое тревога и напряжение? Классическое состояние души Дамиано Давида в последнее время. Ему было пятнадцать лет, когда мама призналась, что подала документы на развод с отцом. Да, для ребенка в любом возрасте — это глубочайшая травма и некий перелом личности, сопровождаемый слезами, криками и полным неприятием ситуации. Но не для маленького Дами. Потому что он ненавидел собственного отца. Наверное, ненавидит и до сих пор. Мужчина ни во что не ставящий женщину — не мужчина. Мужчина, который пьет литрами дешевое пойло, избивает свою жену от скуки и без умолку кричит на своего родного сына — животное, а не человек. Животное с базовыми инстинктами и мозгом размером с грецкий орех. Это существо презирало любые начинания чада в музыке и считало, что Дами годится лишь для похода в магазин за «добавкой». Естественно, так было не всегда и всему в этом мире есть начало и конец. Но Дамиано устал разбираться в причинах ещё в то время, поэтому сейчас он просто, как мальчишка, радуется, что мама счастлива с другим мужчиной. Шатен и сам с приходом Криса узнал, что такое по-настоящему отцовская любовь. Мужчина доказал в очень маленький период времени, что поддержит и мать, и Дами в любых перипетиях. Он окружил их заботой настолько, что совсем скоро парнишка начал называть его папой. И этот день — они оба запомнят навсегда. К Крису всегда можно прийти с любой историей, абсолютно дурацкой проблемой и не париться о том, что тебя осудят. Никогда. Помогут советом, погладят по отросшей шевелюре, как маленького, и накормят фирменным томатным супом. Дамиано, осознав всю прелесть настоящей семьи — хотел так же и для себя. Наспех перепрыгивая с одной ступеньки на другую, считая до десяти как перед важным прыжком, он отворил двери родительской квартиры. На улице ночь шептала, что разговор будет тяжелым. — Сынок, привет. Я так рад, что ты наконец почтил дом своим присутствием! — Широкоплечий Крис улыбался, открывая взору лучики-морщинки в уголках глаз. Волосы отчима были чуть темнее и короче волос Дамиано. Темно-серые глаза светились радостью. Крепкое отеческое объятие не заставило себя ждать. — Здравствуй, пап. Тоже очень скучал, мама у подруги осталась что-ли? — О, да. Пьют старый виноград и перемывают мне кости. Мужчины тихо засмеялись себе под нос и прошли на кухню под аккомпанемент музыки с старого радиоприемника. — Послушал сегодня ваше новое творение — как всегда блестяще! Ты же знаешь, мы с матерью далеки от всех ваших технологий, поэтому сидел и ждал, когда же поставят вашу премьерную песню. Дамиано присел за край небольшого кухонного стола и сложил руки в замок, тревога не отступала ни на йоту. Он ничего не мог поделать со жрущим внутренности ощущением потери. Такое чувство возникает на краю обрыва, когда страх щекочет затылок, а сильные потоки ветра обжигают оголенные участки кожи. — Пап, ничего что я среди ночи? — Дами говорил севшим, прокуренным голосом и боялся выдать то, что дичайше волнуется. Крис посмотрел на него с сочувствующей улыбкой и потрепал по волосам, принимаясь за разогревание супа на плите. — Ты же знаешь, у меня вечные бессонницы. Дамиано понятливо хмыкнул. Слова крутились в шумной голове, не формируясь в предложения. Хотелось вывалить весь поток сознания и позорно ждать, опустив голову, опровержение того, что он к их истории с Аделин не имеет никакого отношения. — Пап… Она вернулась, — увидев непонимание на лице собеседника, шатен встряхнул головой и продолжил, — Дель вернулась. У отчима падает из рук столовая ложка, пачкая томатными каплями столешницу. Он тяжело вздыхает, выключая огонь под сотейником и садится напротив сына. Неловкое молчание затягивается и шумы старого приемника лишь добавляют напряжения в воздух. Младший, поспорив с собой минуту, выпаливает Крису всю историю от начала до конца. От идеи о фейковой свадьбе, ведении Аделин этого проекта и до сегодняшнего разговора с Витторио. Голос вечно срывается из-за нервов, а с ладоней льет пот. Дамиано чувствует себя провинившимся ребенком, разбившим любимый мамин сервиз, потому что сам себе говорит о том, что Крис не мог быть непосредственным участником их расставания. Отчим любил Дель как собственную дочь и когда та ушла — сам был чернее тучи и поддерживал сына в этот тяжелый период. — Сын, — Крис поднял на него свои бегающие, потерянные глаза и снова втянул ртом воздух, — я виноват перед тобой. Пойми меня правильно, я… очень боялся, что тебе будет ещё хуже, узнай ты всю картину целиком, — Дами сузил глаза и задержал дыхание, — Аделин пришла ко мне за несколько недель до вашего расставания. Она призналась, что…что влюблена в меня. Она говорила о том, что ничего не может сделать со свалившимися на неё чувствами, что не может лгать тебе дальше. Я уверен, она не желала причинять тебе боль, но так вышло, — Крис трясущейся рукой зачесал волосы назад и отвёл взгляд влево. Дамиано закашлялся от того, что не дышал всё это время. Правда жесткими плетями била по воспаленному сознанию. Как она могла? Почему это произошло именно с ними? Он вскочил на ноги, взмывая руки вверх, зарываясь пальцами в корни темных волос и зажмуривая глаза. Холодные потоки ветра через форточку проникали под кожу, заставляя и без того холодное шокированное тело, сжиматься ещё сильнее. Пульс, мерным постукиванием часов, отбивал в висках. Шум старых песен разом прекратился, погружая кухню в тотальную тишину. Только звук сбитого дыхания двух людей, заставлял верить, что всё это происходит на самом деле. Почему.всё.так. — Ты…ты мне веришь? — мужчина был настолько напуган, что практически заикался. — П-почему реальность — так жестока? — почти шепотом вторил голос Дами и он посмотрел на отца с вселенской болью в кофейных глазах. Крис замешкался всего на мгновение, а потом вдруг ухмыльнулся и опустил серый взор на пол. — Нет реальности кроме той, что носим в себе. Шатен пошатнулся от еле узнаваемой фразы и начал перетаскивать в подсознании воспоминания, это мерзкое чувство дежавю царапает мозг. Он где-то уже слышал подобную цитату. Но не найдя ничего путного в недрах памяти, парень поблагодарил отчима за правду и решил как можно скорее сменить тему беседы. Иногда люди слишком слабы перед правдой. За унылой беседой Дами не гонится, периодически вставляя ответные реплики на банальные вопросы о жизни после Евровидения, о тяжелом графике и состоянии здоровья. В голове набатом бьются строчки с измятого слезами листа. Как же мерзко, а нет не так… Паршиво. Так паршиво, что платье с плеч само упадёт. Так паршиво, что виселица не подойдёт. Так паршиво, но ты трогай, трогай. Так паршиво, Я знаю, что это запомню.

***

Красное легкое платье длины миди, опоясывает под грудью и струится по ногам при ходьбе. Живая будничная Италия пестрит яркими бликами, создавая впечатление вечного выходного. Люди спешат по своим важным делам, влюбляются, ссорятся, расстаются и сходятся, не замечая грустно глядящую вдаль Аделин. Девушка сидит в любимом кафе на открытой террасе одна. Цветы в горшках пускают стебли по деревянным перилам и красной крыше. Пахнет сочными апельсинами и пряно-сахарным сиропом. Аделин вываливает по телефону все свои проблемы, изредка всхлипывая без слёз. Говорит человеку на том конце провода, что больше не знает пути отступления. Говорит о беспроглядной безвыходности, а ей вторят в ответ поддерживающие речи. Только разве это спасает? — Мам, я хочу отказаться от всего этого. Сильно хочу, — рассказав произошедшее за последнее время, девушка не знала, чего ждёт от родного человека. Ей было страшно оставаться наедине со своими триггерами. — Доченька, ты хочешь сбежать и в этот раз? — голос мамы тёплый, мягкий и неосуждающий. В него хочется завернуться, как в ворсистый вязаный плед и лежать трубочкой до скончания веков. — А…а что мне делать со всем этим? Я так больше не могу, понимаешь? — одинокая слезинка всё-таки слетает, Лин успела научиться не замечать воду из глаз. На том конце провода что-то зашептали, а после, видимо, набравшись смелости, произнесли: — Может закончишь эту историю совсем? Расскажи ему правду, Дель. — Это не обсуждается. Я справлюсь. Просто я устала быть жертвой не своей истории. Реббека всхлипнула и подавилась воздухом. — Прости меня, доченька. Аделин вздохнула особенно тяжко и приняла воинственное выражение лица. Она для себя решила точно — обязательно вывезет. Истина настолько ужасна, что недостойна огласки. — Впитывай по слогам. Ты ни в чём не-ви-но-ва-та! — резко отключившись, кудрявая подозвала официанта к своему столу. Как бы сейчас сказала Рада: принесите водки с тоником, но тоник не несите! К сожалению, среди недели всем плевать, что ты рьяно хочешь напиться, поэтому довольствуйся кофеином и старайся оберегать нервные клетки — они восстанавливаются долго. Высокий парень с миловидной внешностью и пшеничными волосами поспешил к одинокой гостье. Приняв заказ на повтор кофе, он предложил акцию нового блюда в меню: вкуснейший томатный суп. — Я.ненавижу.томатный.суп.