В волчьей шкуре

У короля было четыре наследника. Старшего сына звали Чонсу, и он был необыкновенно хорош собой: статный, широкоплечий, грива густых черных волос и сверкающая жемчугом белых зубов улыбка. Чонсу любил охоту, верховую езду и женщин, и ни с одним из пунктов у него проблем не возникало. А какие могли быть проблемы? Он ведь наследный принц и привык получать все, что ему хотелось, по щелчку пальцев. Чонсу был вспыльчивым, не гнушался таскать слуг за волосы и предпочитал развлечения государственным делам, в которых ему необходимо было разобраться, прежде чем перенять корону. Он был первым в очереди на престол. Все в замке знали, что под его рукой цветущее королевство ждет упадок. Второго брата звали Чонхван, и в отличие от Чонсу люди его боялись. Вел себя Чонхван совершенно не на свой юный возраст и во всех вопросах был до жестокого рассудителен, а конным прогулкам и балам предпочитал общество книг королевской библиотеки. От взгляда его всем становилось некомфортно: его глаза, по-змеиному узкие и светло-карие, всегда смотрели так изучающе, словно мысленно он препарировал, разбирал на детальки, анализировал. Чонхван был умен и рассудителен, но лишен зачатков человеческого сострадания и жалости. Он был вторым в очереди на престол. Под его руководством, расчетливым и безразличным, королевство могло бы сохранить свой статус, но могло и погрязнуть в войнах. Единственную дочь, следующую по старшинству, звали Чонха. Она унаследовала внешность матери: льющиеся нефтью глянцевые черные волосы, светлые круглые глаза и тонкие-тонкие черты лица, как у заморской фарфоровой куколки. Чонха слыла самой завидной невестой королевства, ведь с красотой она унаследовала и материнскую благодетель. Нередко она, облачившись в бедняцкие одежды, отправлялась в деревни, чтобы узнать о нуждах крестьян, а зачастую и помочь им своими руками: в народе, что неудивительно, ее просто боготворили. Чонха была добра, но настолько проста и бесхитростна, что ее наивность казалась просто непозволительной для наследницы королевского трона. Она была третьей в очереди на престол. Возможно, с мудрыми советниками она бы смогла руководить королевством так, чтобы достойно перенять корону у отца. Младшего сына звали Чонгук. Чонгук… о Чонгуке никогда не ходили слухи по придворным, среди подданных он не был такой значимой фигурой, чтобы слагать о нем легенды — он и не появлялся почти на публике, тогда как старшие братья и сестра обычно наслаждались вниманием. Чонгук рос слабым ребенком, всё дворцовый сад да библиотеки — никаких званых балов, светских приемов или охоты на оленя с придворными. Его лучшими друзьями всегда были книги, но тогда как Чонхван читал о военном искусстве и торговле, Чонгук терялся в других мирах — он читал об отважных рыцарях, волшебниках, феях и хитрых разбойниках, и эти миры казались ему гораздо интереснее настоящего. Чонгук был четвертым… а имело ли это какое-то значение? Все во дворце знали, что он ни за что не займет трон, и сам он никогда не питал к этому большого рвения. Власть его совершенно не привлекала. Чонгук любил братьев и сестру нежной любовью, всегда мог рассчитывать на заботу и поддержку как от них, так и от родителей, но его реальная жизнь все же казалась ему скучной, тогда как большинство могло о ней только мечтать. Так было, по крайней мере, пока короля не сразила неизвестная болезнь. — Окуривание беленой и крапивой, — заявляет лекарь, качая головой. — Только строго в полночь, чтобы не дать злым духам воспользоваться слабостью Его Величества. Я бы посоветовал зашить в подушку свиной зуб да немного семени черного льна, чтобы господину лучше спалось… Чонгук вскидывает брови, глядя в пол. — Правда? — бормочет Чонха, явно смущенная. — А что с ним? — Злые духи как червь выедают его изнутри, так что мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы выманить их наружу… Матушка вздыхает, прикрывая глаза увешанной перстнями ладонью. — Хорошо, господин… Спасибо вам. Мы обязательно прислушаемся к вашим советам. Хёну? Сопроводи молодого господина и убедись, что он получит хорошее вознаграждение за помощь. Лекарь, совсем еще молодой парень — лет, может быть, двадцать или чуть больше, — склоняется в глубоком поклоне. Чонгук не может не думать о том, что он выглядит как откровенный шарлатан: предыдущие хотя бы пытались походить на шаманов и целителей, тогда как этот только вырядился в какие-то цветные тряпки и многочисленные бусы из ягод и кусочков цветного стекла… Чонхван озвучивает его сомнения, как только самопровозглашенный лекарь покидает покои: — Вам пора перестать платить каждому мошеннику, который пытается сыграть на отчаянии, матушка, — говорит он холодно. — За что вы ему заплатили? Мама качает головой. — Он пришел в замок и потратил свое время. Это уже стоит благодарности… Как вы думаете, это может сработать? Чонхван морщится. — Ни в коем случае не потакайте бреду жуликов. Я уверен, он выдумал это прямо на месте. — Но если это поможет? — возражает Чонсу. — Если он и правда целитель, что ты вообще об этом знаешь? — Представь, что на смертном одре тебя попытаются лечить зубами свиньи и горелой травой, а потом уже говори. Чонгук невольно вздрагивает от этого хлесткого «на смертном одре», а Чонха возмущенно окликает старшего брата: — Чонхван! Чонхван поджимает губы и складывает руки на груди, а Чонха бросается утешать мигом побледневшую матушку. Чонгук так и сидит в углу отцовских покоев, до тех пор не сказавший ни слова; он сомневается, что сможет сказать что-нибудь внятное и убедительное, как Чонхван, или придумать хоть какие-нибудь слова утешения, как Чонха. С тех пор, как отца сразила неведомая хворь, прошло всего несколько дней: одним утром матушка обнаружила, что король не просыпается. Он дышал, сердце билось, но никто не мог привести его в сознание. Для такого не было совершенно никаких предпосылок — отец был совершенно здоров, накануне провел встречу дворцового совета, а на ужине был как всегда бодр и весел. Дворцовый целитель развел руками, не в силах объяснить, что с ним случилось, а бесконечные зелья и отвары, которыми пытались поить отца, не делали ровным счетом ничего. Были созваны лекари со всего королевства в попытках разобраться, что случилось и что с этим делать; кто-то честно признавался в том, что впервые такое видит, а кто-то, как Чонхван правильно выразился, пытался сыграть на отчаянии и получал золотую монету за полную чушь. Чонгук был совершенно не готов увидеть своего отца… таким. Неподвижным, как восковая фигура, бледным и тающим буквально на глазах, когда еще с самого детства он был опорой и примером для подражания не только для него, но и для целого королевства… Матушка была разбита горем и неизвестностью, днями напролет сидя у отцовской кровати, пока его дети пытались понять, что делать дальше. — Ваше величество. — Служка, распахнув двери в отцовские покои, глубоко кланяется. — Еще один лекарь просит взглянуть на Его королевское величество, мне стоит пригласить его или отправить восвояси? Чонхван качает головой, скрестив руки на груди, но матушка кивает, видно, ни на что уже не надеясь. — Конечно, впускайте. Наверное, он проделал большой путь, негоже не дать ему шанса… Служка кивает, еще раз кланяется и отворяет дверь пошире, впуская в покои гостя. Эффект, который тот производит… пробирает до мурашек. Чонгук чувствует его всем своим телом: чует резкий запах мяты и тимьяна, слышит завораживающий звон крохотных серебряных колокольчиков, которыми усеяны одежды целителя… Он выглядит так, словно спустился с небес, одетый в серебристые меха, унизанные стеклянными бусинами и тонко звенящими колокольчиками — двигается он плавно и осторожно, обводя взглядом каждого присутствующего в комнате. Глаза у него голубые-голубые. — Здравствуйте, Ваше Величество, — говорит он мягко. — Спасибо, что согласились выслушать меня. Матушка завороженно кивает, и целитель кланяется всем наследникам по очереди. Чонгук только кивает в ответ, смущенный таким вниманием к своей персоне — обычно его, прячущегося по углам, не замечали или даже путали с прислугой. Все присутствующие молчат, как околдованные, наблюдая за каждым движением этого странного человека. Он подходит к кровати короля, опускаясь рядом с ним на колени, кладет на его лоб тонкую бледную ладонь; Чонгук все еще пребывает в смятении, но у него впервые почему-то возникает ощущение, что отцу получится помочь. Целитель слушает его сердце, прикладывает зеркальце ко рту и осторожно щупает пульс на шее, а после оборачивается к матушке, глядящей на него с надеждой. — Господин в глубоко бессознательном состоянии, — качает он головой и поджимает губы. — Это значит, что его душа потеряла дорогу к его телу. Нам ничего не остается, кроме как попробовать указать ей путь, попытаться сделать так, чтобы его телесная оболочка стала заметна миру духов… — И как нам сделать это? — спрашивает Чонха взволнованно. Целитель медленно снимает с себя полушубок и разворачивает его так, чтобы было видно всем: он сделан из длинного светло-серого меха, жесткого даже на вид, и украшен сплошь и поперек прозрачными стеклянными бусинами и серебром. — Это шкура оборотня, — говорит он тихо. — Издавна считается, что такие вещи несут в себе огромную силу. Я использую ее, чтобы говорить с духами, и я уверен, что в случае господина она тоже может помочь. — Тогда чего вы ждете? — торопит его Чонсу. — Мы отдадим за нее любые деньги, если это сработает. Целитель качает головой, накидывая полушубок на плечи. — Нет, видите ли… Это всего лишь шуба. А для того, чтобы вернуть душу в тело, такого недостаточно. Вы должны поймать оборотня и обязательно снять шкуру наживую, целиком и одним разрезом, с головой и лапами; в ней не должно быть ни одной прорехи, иначе магия не сработает. Оберните в нее отца, а затем ждите: это может занять какое-то время. Найдите самого искусного кожевника и поторопитесь, времени у вас не так много. Воцаряется потрясенная тишина. — Н-наживую? — бормочет Чонха. — Но так же нельзя. Нельзя менять одну жизнь на другую… Чонсу поднимается на ноги, проигнорировав ее. — Где мы можем найти такого? — На севере, — отвечает целитель просто. — В горах.

***

Слова Чонгука во всех дворцовых делах не учитывались. Никто не спрашивал его мнения, поэтому к своим восемнадцати годам он и не приучился ни формулировать его, ни выражать — своего мнения у него попросту не было. Да и зачем, когда всегда можно спросить у старших?.. Чонсу свое мнение выразил предельно ясно: немедля приказал снарядить отряд и подготовить для него лучшую лошадь, чтобы сразу же отправиться на поиски. Чонхван на вопрос о том, возымеет ли это какой-то эффект, задумчиво сдвинул брови. — Я читал о том, что шкура оборотня и правда обладает необыкновенными свойствами. Я не совсем уверен в том, правда ли это сработает, но… была не была? Чонха, также находившаяся в комнате, возмущенно округлила глаза. — Как «была не была»? Братец, речь идет о жизни, которую хотят загубить! А если все не сработает, это будет напрасное убийство? — Успокойся, Чонха, — сказал Чонхван холодно. — Тебе жизнь какого-то животного дороже собственного отца? Конечно, не дороже. Правда, Чонгуку так не понравилось, как прозвучало это «снять шкуру наживо» — это же чистого вида пытка, экзекуция ни за что, отец бы такого точно не одобрил. Но с такой целью… Каждый раз, когда Чонгук, наслушавшись причитаний Чонхи, задумывался о том, насколько это жестоко, его сомнения тут же развеивало, стоило ему навестить отцовские покои. Отец таял на глазах, а вместе с ним теряла все краски и матушка — она была бледнее бумаги и постоянно только тихонько вздыхала, ни на шаг не отходя от отцовской постели. Чонсу возвращается спустя три дня. Свое прибытие он делает настолько зрелищным, насколько только возможно; тогда как весь замок спустился к главной дворцовой дороге, чтобы лично поглазеть на диковинного зверя, Чонгук наблюдает из окна библиотеки — от шума у него болит голова. Чонсу едет впереди всей процессии, гордо восседая на своем коне, пока позади две лошади тянут повозку, на которой лежит гигантское животное с туго связанными лапами; по обоим бокам от повозки и сзади нее едут всадники. Чонгук всматривается в безвольно лежащее тело, груженное в повозку — светлая-светлая шерсть, как будто серебряная, пятна крови тут и там, морда плотно стянута кожаным намордником. Чонгук не знает, что об этом думать. Все эти легенды и сказки с книжных полок за его спиной рисовали оборотней как сильных существ, гордых и непокорных, показывающих свое истинное человеческое лицо только тем, кто завоевал их доверие — их уважали и боялись. А этого вот скрутили и связали, как бешеную собаку, разве так можно? Единственное, что Чонгук понимает — то, что он не хочет иметь к этому никакого отношения. Когда Чонсу возвращается в замок, когда по поводу его возвращения устраивают ужин, когда Чонгука определенно ищут слуги, чтобы пригласить к столу, он прячется по библиотекам и коридорам, так, чтобы никто не заметил — он, как-никак, уже привык быть невидимкой. Да и его отсутствие бы не сделало совершенно никакой погоды, что есть, что нет — без разницы. Слуги в коридорах замка без стеснения перешептываются о том, какого невиданного зверя держат в подвальной темнице — именно из их уст Чонгук и узнает, что его подбили ловким выстрелом дротика прямо в глаз, чтобы не портить шкуру. Ради благого дела, — напоминает Чонгук себе, услышав это. — Это все ради благого дела. Ночью, как только королевская семья разошлась по своим опочивальням, а слуги заполонили потайные коридоры в стенах замка, относя пустые блюда и подносы обратно на кухню, Чонгук планирует бесшумно проскользнуть в спальню, чтобы остаться незамеченным. Правда, стоит ему только завернуть за угол коридора, ведущего от библиотеки, он сталкивается с Чонхой, появившейся словно из ниоткуда. — Ох, братец, — улыбается она. — Как всегда прячешься? Все в порядке? Чонгук пожимает плечами, избегая ее взгляда. — Мне не нравится то, что происходит. Ты сама понимаешь. Она гладит его по голове — такой теплый знакомый жест, неспроста из всех детей короля они друг другу ближе всего. — Понимаю, Чонгук-и. Хочешь поговорить об этом? — Хочу, — кивает Чонгук торопливо. — Я думал об этом весь день. Мыслей так много, что я не знаю, что с ними делать… Чонха улыбается, хватает его за локоть и ведет за собой в маленький зал, где они учились бальным танцам несколько лет назад — из него ведет балкон, с которого открывается вид на весь дворовый сад. Она плотно затворяет за собой двери и объясняет: — Слуги слушают. Всегда нужно избегать лишних ушей. — А мы собрались что-то скрывать? — Нет-нет, — отмахивается она. — Просто привычка. Да мне и не нравится, когда каждое мое слово разносится потом по всему замку… Чонгук кивает. Думает: а слушали ли его хоть когда-нибудь так же внимательно, чтобы потом передать его слова дальше? Вряд ли, но он и не говорил ничего настолько важного и значительного, чтобы его слушать… Он опирается о высокие резные перила, наблюдая за тем, как по саду, на который уже опустился покров темноты, гуляет какой-то незнакомый ему вельможа. В такое время года — в раннюю свежую осень, — сад выглядит красивее всего, расцветая пышными фиолетовыми георгинами, которые обычно держатся до заморозков… — Мне кажется, это настолько неуместно, что Чонсу закатил ужин по поводу своего возвращения, — говорит Чонха задумчиво, также прислонившись к мрамору перил, еще хранящему тепло солнечных лучей. — Похвально, конечно, что он вернулся с успехом, но разве это какой-то военный поход, чтобы этим так гордиться? Почему он ведет себя так, словно все в порядке и словно папенька не болеет?.. Чонгук кивает. — Сдается мне, это не самая хорошая причина, чтобы устраивать в честь себя ужин… — Ты поэтому на нем не присутствовал? — Да, я… — Он вздыхает. — Меня так тяготит то, что пока все празднуют его прибытие, где-то там это несчастное существо ждет своей смерти… Чонха поджимает губы. — Они держат его в темнице, пока в замок не прибудет кожевник. Его пригласили с самого востока, так что даже на самых быстрых конях дорога может занять неделю. Неделя — так мало, но так много в ситуации, когда отца может не стать со дня на день… Чонгук не знает, ждать его с нетерпением или надеяться, что он задержится в пути. — Правда, все же так очевидно, что Чонсу уже примеряет на себя корону, — качает она головой, всматриваясь куда-то вдаль. — Право, он ведет себя так, словно уже коронован. — Как ты думаешь, успеет ли… — Но разве все так просто? Чонхван же ни за что не даст ему взойти на престол, ты думал об этом? Чем угодно клянусь, все понимают, что грядет какой-то заговор… Бедная наша матушка, что же произойдет, когда отца не станет? Чонгук поджимает губы. У него не было своего мнения; возможно, поэтому Чонха и любила делиться с ним секретами, не боясь, что он их раскроет. Он и не раскрывал — даже те, что были далеко не такими безобидными, как от нее все ожидали. — Не знаю, — бормочет Чонгук. — Полно разговаривать на такие темы, я хочу спать. Да и ты, наверное, тоже устала после ужина, сестрица. Она ласково улыбается, заправляя длинные кудри ему за ухо. — Конечно, Чонгук-и. Поговорим как-нибудь позже, хорошо? Чонгук кивает, принимает от нее поцелуй в щеку на ночь и делает вид, что направился в свои покои, тогда как на самом деле решает спуститься вниз. Быть незаметным — на самом деле большая привилегия. Чонгук пользовался ею в своих целях, исследуя замок вдоль и поперек: все тайные коридоры и лестницы, закрытые на замок залы и заброшенный когда-то внутренний дворик, пристройки, подземные туннели, тайный ход из подземелья, ведущий прямиком в лес… Он привык передвигаться крадучись, не попадаясь никому на глаза, но даже если и попадался — что ему бы за это сделали? Он принц, хоть и не первый в очереди на престол, но претендующий на звание герцога, как только созреет достаточно, чтобы вступить с кем-нибудь в брак. Чонгук хранит у себя копии большого множества ключей — какие-то он стащил, какие-то — честно выпросил у стражников и горничных. Подземелья ему нравятся меньше всего. Раньше они использовались для того, чтобы держать и истязать в них преступников — изменников, заговорщиков, предателей, но с приходом отца к престолу запустели. Чонгуку кажется, что каменные стены все еще хранили все те страдания, которые услышали за долгие годы, а дети вельмож всегда говорили о том, что в подземельях водятся призраки, так что он старался не спускаться в них лишний раз. В этот раз он цепляет нужные ключи, масляную лампу и спички, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания в коридорах, и кратчайшим путем спускается в тронный зал, чудом миновав стражников. Там, спрятанный за широкими балдахинами, находится тайный ход, через который преступников раньше выводили на суд — только оказавшись за кованой тяжелой дверью, он наконец зажигает лампу, чтобы не споткнуться на ступеньках. Внизу холодно, сыро и пахнет кровью. Это чуть усмиряет любопытство Чонгука, но недостаточно, чтобы заставить его развернуться и уйти. Он слышит тихое хриплое дыхание, громом раздающееся в полной тишине, тогда как рассеянный свет лампы едва доходит до темной фигуры, свернувшейся в одной из клеток. Она определенно меньше того внушительного зверя, которого Чонгук увидел днем: свет выхватывает из густой тьмы плечи — человеческие! — опущенную голову, сгорбленную спину. Это человек. Чонгука прошибает горьким сочувствием: раз уж оборотень в человеческой форме, зачем держать его как животное? Даже хуже животного в этой темноте, сырости и холоде, в тесной клетке… Он же ни в чем не провинился, его смерть послужит благой цели, разве его не могли поместить в условия получше? Он подходит чуть ближе — осторожно, крохотными шажками, пока желтый свет не освещает фигуру полностью. Это молодой мужчина, полностью нагой, склеенные кровью черные волосы занавешивают лицо; он лежит, подтянув ноги к груди и уткнувшись лицом в свои руки. Чонгук наблюдает за тем, как тяжело вздымаются отставленные лопатки, как двигаются под кожей ребра. Его руки связаны плотной веревкой, на шее — стальной обруч, лодыжки обхватывают кандалы, цепь от которых тянется к одному из прутьев клетки. В клетке больше нет ничего — ни самых худых тряпок, чтобы ему было на чем лежать, ни еды, ни питья. Чонгук прикусывает щеку изнутри, чтобы не издать никакого звука ненароком. Это так нечестно. То, как с ним распорядились — просто ужасно. Почему-то Чонгук уверен, что это идея Чонсу — либо он просто недоглядел, предпочтя заняться более важными для него делами. Оборотень вдруг двигается — поворачивает голову, выглядывая из-за занавеси грязных волос, и Чонгук невольно делает шаг назад. — Воды, — шепчет он. — Пожалуйста, дай мне воды. Он просто… он просто пойдет и поймает какого-нибудь слугу в коридоре и накажет ему… Чонгук оглядывается, уже пятясь к выходу, как вдруг замечает стоящий в нише кувшин с водой и смятую жестяную кружку; ему и правда стоит попросить об этом прислугу, мало ли что может случиться? Он мысленно чертыхается, ставит лампу на пол, наливает в кружку воды до краев и осторожно, как будто в клетке дикое животное, а не связанный по рукам и ногам человек, подходит ближе. Тот жадно хватает кружку связанными в запястьях руками и шумно пьет; волосы открывают его лицо, и у Чонгука внутри что-то неприятно крутит. Правая глазница у него темнеет чернотой, от которой вниз по лицу застыли такие же черные потеки. Несправедливо. Как же он все это ненавидит. — Мне жаль, — шепчет Чонгук. — Мне так жаль. Оборотень протягивает кружку обратно, утирает рот тыльной стороны ладони и вдруг усмехается. — Правда? — шепчет он, пристально глядя Чонгуку в глаза. — Жаль? Тогда освободи меня. Чонгук хватает лампу и решает сбежать.

***

Спалось ему дурно. То и дело мелькали перед глазами картинки подбитого дротиком глаза с кровавыми потеками, острых лопаток, этого «тогда освободи меня». Кровать казалась ему жестче камня, когда он понимал, что пока лежит на этой мягчайшей перине, тому несчастному на много этажей ниже приходится сбивать колени на холодном, не прикрытом ничем полу… — Чонгук-а, кстати, — замечает Чонсу за завтраком. — Почему тебя не было на вчерашнем ужине? Разве ты не был рад снова меня увидеть? Даже не встретил, не слишком-то вежливо. Чонгук поджимает губы, без аппетита ковыряясь в еде. Потому что мне отвратительно то, что ты сделал. — Прости меня, брат, — вздыхает он. — Я вчера себя не очень хорошо чувствовал. Нужно было поприветствовать тебя лично, не подумал. Удивительно, что Чонсу вообще это заметил. Он только усмехается и продолжает рассказывать матушке (наверняка слушающей его через два слова) о том, как сложно было отследить этого оборотня в гористой местности. Его же кормят, да? Раз стоит кувшин с водой, то наверняка и еду кто-нибудь приносит… Но раз ему даже глаз не обработали, очевидно, что за ним никто не следит… взяли да бросили в темницу, как охотничий трофей — главное заполучить, а что случится дальше, никого уже не волнует… Чонха осторожно касается его руки и заглядывает в его глаза, спрашивая одним взглядом, все ли в порядке. Чонгук давит из себя кривую улыбку. Как только завтрак кончается и все снова расходятся по своим делам, Чонгук направляется прямиком в отцовские покои. Отец всегда был для него примером и воспитывал в нем самое лучшее. Глядя на него — на то, как мудро он разрешал мелкие неурядицы между сыновьями наравне с проблемами целых графств, — Чонгук временами хотел стать таким же. Говорить так, чтобы его слушали, а не просто слышали. Он всегда был строг, но справедлив, и что самое главное — он не относился к Чонгуку так же пренебрежительно, как порой относились остальные. Что бы он подумал, если бы узнал, каким образом его хотят спасти? Что он скажет на это, когда очнется? А скажут ли ему об этом вообще? Он садится подле отцовской кровати, берет его прохладную сухую ладонь в свои. Чонха сказала: «одну жизнь на другую не меняют», но это ведь король, разве его жизнь не стоит гораздо больше? Чонгук не думает, что сможет сделать хоть что-нибудь, да и отец ему важнее, но тем не менее решает сделать последние дни этого несчастного существа хоть сколько-нибудь терпимыми. Вернувшись в свои покои, он говорит слуге, что желает отобедать у себя, и приказывает принести еду ему в комнату. Слуга кланяется и поспешно удаляется, а Чонгук тем временем сдергивает с кровати одеяло, выуживает из-под балдахина масляную лампу со спичками и ключи, которые засунул туда прошлой ночью. Еду — горсть вареных каштанов, кусок запеченной дичи и тыквенный пирог, — он заворачивает в бумагу, все это складывает в одеяло, и, схватив его на манер котомки, осторожно выбирается из комнаты. Сейчас позднее утро, что значит, что в замке каждый занят своим делом: Чонгук проскальзывает в потайной коридор, но даже так едва не натыкается на спешащего куда-то советника и пару вельмож. Слуги в коридоре даже если и видят его с одеялом за плечами, то ничего не говорят — у них своих дел по горло. В подземелье ему приходится спуститься длинным путем, со входом из внутреннего двора, потому что тронный зал наверняка полон людей. Темницы все так же никем не охраняются — внутри темно и тихо-тихо за исключением звуков дыхания. Он ставит на пол масляную лампу, опускает рядом с клеткой одеяло, а затем набирает в кружку холодной воды из кувшина, и все это время оборотень внимательно наблюдает за ним, прислонившись спиной к прутьям. Чонгук осторожно протягивает ему кружку, надеясь, что как и вчера оборотень не схватит его за протянутую руку, и пока тот пьет, просовывает между прутьев скомканное одеяло и сверток с едой. Чонгук усаживается на холодный каменный пол, наблюдая за тем, как тот тут же кутается в одеяло и с жадностью набрасывается на еду. Глупо было не приставить к нему никакую стражу: Чонгук, имея на руках одни только ключи, и правда мог бы освободить его да вывести через ход, открывающийся в середине леса в километре от дворцовой стены… — Вас не кормили? — интересуется он робко. — А должны были? — бормочет тот. — Я думал, меня уморить собираются. Чонгук поджимает губы. А как бы среагировала матушка, если бы он сказал ей о том, что тут творится? — К вам вообще никто не являлся? — Опять же: а должны были? Чонгук поднимает глаза на потолок, тускло освещаемый светом лампы. Он мог бы приказать какому-нибудь слуге приглядывать за этим оборотнем, хотя бы еду и воду ему носить — даже с преступниками лучше обращаются. Правда, что случится, если об этом узнают другие? Чонсу этому не обрадуется. — Я не знаю, — вздыхает Чонгук. — Должны, но никто этим не озаботился, кажется. Мне правда так жаль, что с вами таким образом обошлись, это несправедливо. Тот фыркает, откидывает от себя пустой сверток и снова опирается спиной о прутья клетки, прикрывая здоровый глаз. — Значит, никто не знает, что ты тут? — бормочет оборотень. — Не стоит тебе так самовольничать — узнают и накажут еще… — Не узнают. И не накажут. Я могу… могу сделать еще что-нибудь для вас? — Освободи меня. Чонгук крепко стискивает зубы. — Я не могу. — Так не узнают и не накажут же, — фыркает тот насмешливо. — Это совсем другого рода. Ваш… ваш глаз — его же никто не осматривал, так? — Меня даже не кормили, ты думаешь, ко мне бы отправили лекаря? Чонгук морщится и трет лицо руками. С едой он бы смог разобраться, но что делать с раной он вообще понятия не имеет, ему страшно даже просто смотреть на нее… Вызвать лекаря? Приказать, чтобы молчал? — Простите меня, — бормочет он. — Я правда не могу отпустить вас, но я хотел бы сделать так, чтобы вам не было так мучительно в этом месте. Я попытаюсь что-нибудь придумать насчет вашего глаза, только подождите немного. Тот смотрит на него, и в неверном свете лампы нельзя даже понять, с каким выражением. — Оставь мне лампу, если можно, — просит он. — Можешь даже поставить подальше от клетки, но чтобы здесь горел хоть какой-то свет. Когда ты в полной темноте долгое время, начинает… казаться всякое. — Хорошо, — Чонгук поспешно кивает. — Я оставлю. Вечером я вернусь, заправлю ее маслом и принесу вам поесть, только дождитесь. Чонгук ставит лампу в нишу в стене, наливает ему воды в кружку на случай, если он захочет пить, и собирается уже уходить, как тот окликает его: — Зачем ты это делаешь? Чонгук оборачивается. Хоть у него не было мнения, но у него по крайней мере было чувство вины и совести. — А кто, если не я?

***

— Они просто кинули его в темницу, понимаешь? Ни воды, ни еды, ни света — даже с преступниками лучше обращаются! Он собирается отдать жизнь за короля, а эту жертву ни в грош не ставят, разве так можно? Чонха прикрывает ладонью рот. — От Чонсу ничего другого и не ожидала. Этот подлец думает только о том, как бы урвать кусочек славы — мол, животное притащил, а дальше разбирайтесь сами. Чонгук вздыхает. Ему так не нравилось, когда братья и сестра говорили друг о друге дурно — отец и матушка к этому относились крайне негативно, так что все колкости высказывались обычно за спиной. Но теперь, когда отец был прикован к постели и градус напряжения подскочил, они грызлись по поводу любой мелочи… И приплетали Чонгука. Чонгук-а, как ты считаешь, кто прав? — Он даже не животное, — говорит он тихо. — Они как-то связали его, что он не может обратиться в волка из своей человеческой формы. — Какой ужас, — вздыхает Чонха. — Ты… сестрица, я был бы очень рад, если бы ты попросила Чонсу… Она категорично мотает головой, даже не дав ему договорить. — Ох, Чонгук-и, нет. Извини, но мы вчера вечером повздорили, так что он меня вряд ли послушает. — Но сестрица… — Забудь об этом, хорошо? — Она ласково треплет его по волосам, и он едва сдерживает желание отдернуть голову. — Ему все равно немного осталось, какая разница? Ах, если бы это только услышали все те крестьяне, которые ее просто боготворили за благодетель и доброту… — Ты права, — кивает он. — Какая разница. Он, наверное, глубоко несчастный человек, раз ближе всего ему не живые люди, а книги из библиотеки — для старших братьев он слишком юн, слишком глуп и ничего не смыслит в проблемах взрослых людей, для сестры — отдушина, в которую можно пожаловаться; друзей у него нет, потому что дети придворных, его ровесники, всегда видели в нем лишь наивного глупого принца, с помощью которого можно получить выгоду… Ах, если бы только кто-то знал, как сильно временами ему хотелось родиться в семье бедняков — пусть даже такой, в которой нужно делить последнюю корку, зато поровну и ни о ком не забывая. Чонгук сидит в библиотеке до тех пор, пока не темнеет — половину времени читает все, что только может найти об оборотнях, а остальную — лежит на деревянном полу и рассматривает расписанный потолок, думая о том, как стоит поступить. Вместо ужина он опять же приказывает принести ему еду в покои, а затем берет ключи, свою старую шерстяную накидку и лампу, что он стащил из главного зала, просит одного из слуг принести ему маслёнку, чтобы заправить ту, что уже стояла в подземелье… Оборотень ждёт его: стоит Чонгуку появиться, он тут же поднимается с пола, встрепенувшись, и смотрит на него с ожиданием. Чонгук протягивает ему еду, наливает воды, уже не боясь, что тот может что-то ему сделать через прутья клетки; масло в старой лампе почти догорело и коптит, поэтому Чонгук аккуратно счищает нагар с фитиля и доливает нового. Вода в кувшине почти кончилась, стоило бы пойти да набрать новой… Он опускается рядом с клеткой, усаживаясь на шершавый каменный пол, и просто наблюдает за тем, с какой жадностью оборотень ест. Так недальновидно, думается ему. «Все равно он скоро умрет»? Он умрет с голоду и холоду быстрее, делая усилия Чонсу напрасными и не оставляя отцу шансов на спасение. Могли бы хоть озаботиться тем, чтобы оставить его в живых на неделю, разве для этого требуются такие усилия… Как только тот разбирается с чонгуковым ужином (он взял побольше мяса — волк же, наверняка без мяса не может), Чонгук протягивает ему свою накидку. Тот мнет в пальцах мягкую ткань, сотканную из отборной овечьей пряжи, прижимает ее к носу, рассматривает дорогие перламутровые пуговицы. Кидает на Чонгука подозрительный взгляд: — Если об этом узнают, тебе же крепко влетит, да? Чонгук вскидывает брови, и только потом понимает — оборотень думает, что он какой-нибудь служка, который от нечего делать подкармливает пленника. Думает, что он украл накидку у господ, наверное, и Чонгуку не хочется его переубеждать. Если он узнает, что перед ним младший принц, то наверняка захочет этим воспользоваться. — Не узнают и не влетит, — говорит он храбро. — Сейчас в замке такая сумятица, что никто не обратит внимание. Тот медленно кивает, скидывает с голых плеч одеяло и кутается в приятную к коже шерстяную ткань, затем складывая одеяло и опуская на пол, чтобы не было так жестко сидеть. — Спасибо тебе, — вздыхает оборотень. — Спасибо. Не знаю, чем я заслужил твое сочувствие. Ты ещё не передумал насчёт того, чтобы высвободить меня? Чонгук поджимает губы. — Я действительно не могу этого сделать, как бы мне этого ни хотелось. — При желании, знаешь ли… — Обстоятельства не позволяют. Извините. Тот вздыхает, задумчиво чешет щеку с застывшей на ней кровавой корочкой, счесывая засохшую кровь. — Значит, так и суждено мне здесь помереть, да? — Вам даже ничего не рассказали? — интересуется Чонгук осторожно. — По твоим словам, мне должны были как минимум провести экскурсию по замку, как почетному гостю… Меня просто застигли врасплох, ослепили на один глаз и скрутили по рукам и ногам, ты думаешь, кто-то потрудился ввести меня в курс дела? — Ох… — Чонгук трёт лоб. — Как бы вам объяснить… Вы же знаете, что король болен? Тот вскидывает бровь. — Мы в северных лесах не особенно следим за новостями. — Король… говорят, что единственное, что может его вылечить — шкура оборотня, вот и… Оборотень закидывает голову назад и громко смеётся, и Чонгук даже съеживается от того, как зловеще его хохот отражается от стен подземелья. — Что за чушь! — А вы откуда знаете? — хмурится Чонгук. — Слушай сюда, мальчишка, — рычит тот, опасно скалясь. — Клык оборотня — к деньгам. Лапа — завидный охотничий трофей. Из черепов делают резные шкатулки. А шкура, как оказывается, ещё и лечит. Нас ненавидят за то, что мы перевёртыши, нас боятся, а поэтому любыми способами пытаются оправдать свои намерения вырезать всякого оборотня, что встретят на пути. Ради лапы — чтобы повесить на шнурок и хвастаться перед друзьями. Чонгук чувствует, как по спине пробегается холодок. — Но так сказал целитель… — Брехня это, — смеётся тот. — Да где это видано, чтобы хворь лечили шкурой… А если бы им сказали, что короля можно вылечить кожей нерожденного младенца, они бы с такой же решимостью вспороли какой-нибудь беременной живот? Нет, погодите, это ведь невинная человеческая душа… Чонгук съеживается. Ему очень, очень сильно хочется уйти, его ведь тут ничто не держит, да?.. — Целитель так сказал, — повторяет он робко. — И в книгах написано, что такое возможно. Наследник короны твердо намерен вылечить отца, так что… Оборотень вперяется в него немигающим взглядом поблескивающего в полутьме глаза. — Ты, значит, веришь этому целителю? — Он наверняка знает больше… — А сам-то ты что думаешь? Думаешь, честно губить одного ради жизни другого? Чонгук ничего не думает. У него нет мнения — за него давно все уже сказали. — Это же король, — возражает он слабо. — Ах, — тот опять хрипло смеётся, обнажая белые зубы. — Значит, человеческая жизнь все же дороже жизни оборотня? — Да не в этом суть! Все жизни ценны, но это же король, он королевством правит! Тот глубоко вздыхает и трёт лицо руками, избегая трогать правый глаз. — Все жизни ценны, но какие-то ценнее, да? — говорит он устало. — Какие для этого должны быть критерии? Власть? Богатство? Чонгука подташнивает. Он поднимается на неверных ногах, едва не опрокинув лампу. — Я не хочу об этом говорить, я просто… просто пойду… — Нет, погоди, — взмаливается тот. — Я не буду говорить об этом. Давай… просто поговорим о чем-нибудь ещё. Иначе я с ума сойду тут в одиночестве. Чонгук, поколебавшись, все же опускается обратно. Как странно знать, что кто-то нуждается в нем. Кто-то от него зависит. — Мне правда жаль, — говорит он тихо. — Но я думаю, это единственное решение, потому что если король умрет, то королевство погрузится в хаос. Простите меня. Я правда хотел бы, чтобы к вам относились достойно в обмен на вашу жертву. Оборотень фыркает на слово «жертва», но ничего не говорит. — Как тебя зовут хоть? Чонгук колеблется. Он знатно рискует, но не было похоже, что этот оборотень был в курсе дел королевской семьи. Его имя не все знали и в столице, что говорить о дальних землях. — Чонгук, — говорит он осторожно. Оборотню это, к счастью, ничего не говорит. — Имя-то какое… И что ты делаешь в этом замке, Чонгук? Чонгук в панике пытается придумать достойное оправдание. — Я прислуживаю принцу, — врёт он. — Личный слуга. Тот вскидывает брови. — Ты у него стащил накидку? В наших краях за воровство рубят руки, а тут воровать у самого принца… — У него много одежды, вряд ли вообще заметит, — пожимает плечами Чонгук. Он говорил правду: он мог перетащить в эту клетку половину своего одежного шкафа и все ещё иметь достаточно одежды, чтобы каждый день года надевать что-то новое. — А вы… простите, а вас как зовут? — Тэхён, — говорит тот. — Ким Тэхён. Его имя звучит прямо под стать тем легендам, которыми Чонгук зачитывался. — Очень приятно познакомиться, Тэхен, — говорит он вежливо. — Было бы, не окажись мы в такой ситуации, — бормочет тот мрачно. — Я все хотел спросить тебя… Что с моим глазом? Я им ничего не вижу, и он уже даже не болит. Все очень плохо? Чонгуку все ещё страшно смотреть на это чёрное в полутьме пятно, больно даже думать о том, каково это — когда в глаз вонзается дротик. Он все же осторожно приближается, жестом подзывает Тэхена ближе и подносит лампу к его лицу. Наверное, если бы не это уродливое чёрное месиво в его глазнице, он бы был красивым — черты лица ладные и ровные, высокая переносица, густые брови и выдающиеся скулы. Чонгук цепляется глазами за потрескавшиеся губы, темную щетину на подбородке, прежде чем наконец заставляет себя посмотреть на его рану. Это определенно… выглядит очень страшно. Глазница полна черной запекшейся крови, под ней совершенно ничего не разобрать, но Чонгук сомневался, что можно было сохранить зрение после выстрела дротиком прямо в глаз. — Все плохо, — говорит он с сожалением. — Не буду лгать. Тэхен криво усмехается. — Ну ладно уж. Мне все равно скоро не понадобятся глаза, так что… Чонгук кривит губы. — Не говорите так. — Надеюсь, он сгниет и я окочурусь от заражения крови прежде чем придет время сдирать с меня шкуру. — Тэхён-ши… Тот отодвигается, снова садясь в самый угол клетки, и плотно кутается в накидку. — Иди уже. Твой принц тебя наверняка уже обыскался.

***

Чонгук думает так много, что у него от мыслей голова пухнет — и не выскажешь ведь никому. А если оборотень сказал правду, если его шкура и впрямь не обладает никакими волшебными свойствами? С одной стороны он бы сказал так в любом случае, чтобы запутать Чонгука и сподвигнуть его освободить его, да и тем более Чонхван сказал, что такое возможно… В делах трезвого ума Чонгук всегда обращался к Чонхвану, чтобы позаимствовать его мнение, и обычно это мнение оказывалось верным. А сам ты что думаешь? — сказал Тэхен. Чонгук совершенно ни в чем не уверен. Единственная дельная мысль, что приходит ему в голову — разыскать того лекаря да хорошенько опросить его, не солгал ли он ради своей выгоды, как все те жулики до него. Но как он будет искать одного человека в целом королевстве, когда за стенами замка в одиночестве никогда не был? — Чонсу, — говорит он тихо, когда они втроём сидят в читальне. Кроме них в комнате никого нет, даже служек — оно и к лучшему, потому что как говорила Чонха, слуги всегда слушают. Чонсу и Чонхван с удивлением вскидывают головы, и их можно понять — Чонгук обычно молчал. — Да, Чонгук-и? — вскидывает тот брови. — Что-то случилось? Чонгук собирается с духом. — Я спускался в темницу. Ну, чтобы посмотреть на оборотня. — И не испугался? — смеётся Чонсу. — Похвально. Страшная это животина. Чонхван опускает глаза обратно к книге, выгнув тонкую бровь. — Нет, я… Я хотел сказать, что совершенно неразумно держать его в таких условиях. Он в холоде и сырости, его не кормят и не поят, а раненый глаз даже никто не обработал. Такими темпами он умрет от заражения крови быстрее, чем прибудет кожевник. Чонсу пожимает плечами. — Да не умрет он, чего ты так разволновался. Чонгуку очень, очень хочется привычно пробубнить «хорошо» и уйти от продолжения разговора, но он заставляет себя возразить. — Умрет, Чонсу! Чонхван, скажи ему, от заражения крови ведь быстро умирают! Чонхван пожимает плечами. — Быстро. — Боже мой, ну и что с того? Чего ты от меня хочешь, чтобы я его по головке погладил? Чонгук теряется. — Я хочу, чтобы к нему приставили слуг и позволили лекарю его осмотреть. — Да какая муха тебя укусила? — Чонсу смотрит на него с изумлением. — Ты Чонхи наслушался? — Чонсу, я ведь серьезно! — Да как ты не поймёшь, Чонгук-и, — говорит Чонхван спокойно. — Ему же плевать, что с этим оборотнем случится. Он выследил его на охоте и теперь геройствует, а остальное — не его проблемы. Чонгук давится возмущением. — Но он же умрет до того, как мы успеем… сделать то, что надо, чтобы спасти отца! Чонхван поднимает свои холодные светлые глаза прямо на него. — Чонсу и на отца плевать. Ты разве не видишь — он уже воображает себя с короной на голове, прямо спит и видит, когда отец наконец умрет, он… Чонгук замирает, а Чонсу, взбешённый, вскакивает с кресла. — Да как ты смеешь, щенок… Чонхван расплывается в ледяной змеиной улыбке. — Поглядите, старший сын ведь сделал все, что в его силах, чтобы спасти отца, но ему с тяжёлым сердцем придется принять бремя власти, какая жалость. — Если ты тотчас же не закроешь свой поганый рот, я первым делом пополню темницы тобою, как только взойду на трон. — Не надо, — говорит Чонгук непривычно высоким для себя голосом. — Пожалуйста, не надо ссориться, это того не стоит… Чонсу и Чонхван снова оборачиваются к нему, словно позабыв о его присутствии в комнате. — Уходи отсюда, — качает головой Чонсу. — Взрослым надо поговорить. — Но я… — Делай что хочешь, — машет он рукой. — Ключи у слуг попроси, они разыщут. Чонгук спешно кивает, хватает недочитанную книгу и вылетает вон из читальни, пока вдогонку ему несётся разгневанный голос Чонсу, что-то доказывающего Чонхвану. По пути к себе у него нещадно слезятся глаза. Он и раньше допускал мысль о том, что Чонсу и правда совершенно без разницы на то, умрет отец или нет, как Чонха и говорила, но услышать об этом напрямую… Он что, единственный, кто хочет спасти отца, не считая матушки? Как может быть трон важнее собственного отца?