В волчьей шкуре

Чонгук рос, окруженный любовью и заботой. Отец по большей части был слишком занят, чтобы возиться с детьми, но всегда находил минутку, чтобы потрепать Чонгука по голове и справиться о том, как он провел день. Матушка, тем не менее, посвящала детям все время, так что обделенным вниманием в детстве Чонгук никогда не был. Он вырос, глядя на братьев и сестру снизу вверх, всегда старался брать с них пример и, конечно же, любил их всей отчаянной детской любовью. Любил Чонсу, который всегда успокаивал его, стоило ему разбить коленки о беспощадный мраморный пол, любил Чонхвана, который учил его читать поздними ночами в библиотеке, когда у дворцового учителя не получалось, любил Чонху, с которой всегда можно было поговорить о чем угодно… Все поменялось, когда ему стукнуло двенадцать: матушка более не опекала его так сильно, а у старших появились другие интересы, чтобы возиться с ним так, как прежде. Он все еще любил их — так сильно! — тогда как они, казалось, совершенно перестали обращать на него внимание. Этим же вечером Чонгук подзывает к себе слуг, наказывает им разыскать ключи от клетки; затем разыскивает лекаря и просит его спуститься в подземелье, дабы осмотреть ранение оборотня. Тот задаёт вполне резонный вопрос: а не набросится ли? не укусит? Чонгук приставляет к нему стражника, чтобы успокоить, даёт слугам приказ кормить и поить оборотня трижды в день, хорошо осветить подземелье и почаще менять масло в лампах, чтобы не коптило… Слуги смотрят на него с удивлением, да и ему самому непривычно — он никогда не вмешивался в жизнь замка и никогда не распоряжался слугами в вопросах, не касающихся собственных нужд. Он спускается в подземелье позднее тем днём, чтобы убедиться, что все выполнено по совести. Подземелье теперь достойно освещено стоящими в каждой нише в стене лампами, рядом с клеткой стоит наполовину заполненная кружка и пустая жестяная плошка; кормят теперь его не едой с королевского стола, как Чонгук, но хотя бы регулярно… Тэхен смотрит на него молча, сидя в углу и уложив подбородок на колени. Его глаз теперь прикрыт чистой повязкой, засохшая кровь с лица смыта; одеяло Чонгука у него забрали, заменив его на худой тонкий матрац, но накидку по крайней мере оставили. В нее Тэхен и кутается, вцепившись в выкрашенную в темно-красный цвет шерсть длинными пальцами. — Ко мне приходили, — говорит он. — Зашёл даже лекарь со стражником — трясся как осиновый лист, но все же осмотрел мой глаз. Сказал, что видеть им я больше не буду, но промыл и перевязал, и на том спасибо… — Мне жаль, — бормочет Чонгук. — А слуги пялились на меня, словно я какое-то заморское чудовище. Шептались там, «вдруг укусит» и всякое такое. Может, я и чудовище, но все же… Чонгук качает головой. — Ты не чудовище. И обращения заслуживаешь соответствующего. Тэхен усмехается, пожимает плечами. — А знаешь, что еще говорили слуги? Обсуждали поручение господина Чонгука и почему это он заботится о каком-то оборотне. Чонгук поджимает губы. — У господина Чонгука есть совесть. — А ещё господин Чонгук врать умеет, да? Кто ты на самом деле? Чонгук может соврать, может и не отвечать — он вообще не обязан говорить правду, тем более отчитываться, он сделал все, что в его силах, а теперь… — Принц. Младший сын короля. Тот усмехается. — Так и знал. Больно уж холеный ты для слуги. И зачем ты мне соврал? Он не обязан оправдываться, но все равно почему-то это делает. — Я не знал, что ты можешь сделать, если узнаешь, что я член королевской семьи, как-никак, это мой старший брат решил сделать это с тобой… — Разумно, — фыркает Тэхен. — И все же: почему господин Чонгук, младший принц, заботится об оборотне? У тебя разве нет дел поважнее? — Потому что я хочу спасти своего отца, — злится Чонгук. — По-моему, довольно просто. Тот вскидывает бровь и смотрит на него с подозрением. — Так ты мне жизнь на убой сохраняешь? Приятно. Спасибо огромное. — Я не… — Да ладно, ваше величество… или высочество, без разницы. Дело твое. Я понимаю. — Понимаешь? — переспрашивает Чонгук недоверчиво. — Я за своего отца тоже бы все отдал. Не думаю, что стал бы убивать невинного, но я понимаю, если это твоя последняя надежда. Чонгук вздыхает, садится на пол, обнимая колени, и смотрит на Тэхена снизу вверх. — Это не только ради меня, понимаешь? Это не мое эгоистичное желание сохранить жизнь отца, чтобы семья оставалась полной и счастливой, я думаю… я думаю о том, что случится с королевством, если король умрет. Мой брат, наследник престола, не сможет достойно править, и я это знаю. Я не хочу, чтобы королевство погрязло в распрях и развалилось. Временами мы должны идти на жертвы, и мне действительно очень жаль, что именно ты оказался на пути моего брата… — Хорошо, что я. Значит, никто другой не пострадает. Чонгук поджимает губы. — Спасибо. Я благодарен тебе за то, что ты сделаешь для всего королевства. И… если тебе нужно что-нибудь ещё, только попроси. Тэхен чешет в затылке. — На самом деле, нужно, но… Ты можешь развязать мне руки? Чонгук смотрит на него, вскинув брови: сначала он подозрительно покладист, а теперь просит развязать его? Вдруг он каким-то образом умудрится снять кандалы или сорвать цепи, или если он все же решит воспользоваться свободой рук, чтобы дотянуться до Чонгука через прутья клетки и придушить его… — Зачем это? Тэхен показывает ему свои запястья, туго стянутые грубой толстой веревкой. — Это аконитовые веревки, судя по всему. Из-за них я не могу сменить форму, и они ужасно жгут мне кожу. Если бы ты развязал их хотя бы на десять минут, если бы я смог обратиться обратно в волка совсем ненадолго, я был бы тебе очень благодарен. Чонгук сглатывает. Дать ему обратиться в волка — в то огромное животное, что он видел из окна библиотеки? Да он если вырвется, то Чонгука пополам перекусит. — Я не думаю, что смогу… — Пожалуйста, — шепчет Тэхён, подбираясь чуть ближе. — Я не смогу ничего тебе сделать, я же не прогрызу эту клетку… Я не могу долго находиться в человеческом обличье, мне нужно обращаться время от времени, иначе я с ума сойду. Чонгук колеблется, жуя губу. Прутья клетки находятся друг от друга на приличном расстоянии, но взрослый мужчина или тем более волк точно не протиснется. А как он заставит волка обратиться обратно, не рискует ли он откушенными руками?.. Он глубоко вздыхает, подбирается ближе и жестом показывает Тэхёну протянуть ему руки. С толстыми веревками приходится повозиться: пока он расслабляет плотные узлы, Тэхён для удобства кладет руки на его колено. Чонгуку думается, что зря он с такой слепой наивностью доверяет этому оборотню, но поворачивать назад уже поздно. Он развязывает узлы достаточно свободно, чтобы стянуть веревки с его запястий, и тот тут же подается назад, потирая оставленные на коже красные следы. Чонгук отшатывается назад, и спустя пару мгновений в клетке уже появляется волк: он заполняет своим телом почти все пространство, все сплошь мышцы и серебристый мех… Чонгук не учел того, как сильно изменилось тело Тэхёна в облике волка. Кандалы с ног, обратившихся лапами, тут же соскальзывают, тогда как ошейник, рассчитанный на человеческую шею, туго натягивается, обхватывая широкую волчью шею плотным кольцом. Волк хрипит, мотает головой и бьется в клетке, врезаясь в прутья и заставляя их опасно дрожать… Ошейник душит его. Если он тотчас не обратится обратно, то умрет, непременно задохнется… Чонгук и сам не понимает, как ему удается протиснуться через прутья клетки — от страха, наверное; он хватает волка за ошейник, нашаривая одной рукой в кармане связку ключей, которую передали ему слуги. Среди всех он на ощупь выискивает самый маленький, пытается всунуть в крохотную замочную скважину… Волк хрипит, задыхаясь и брыкаясь, но каким-то неведомым способом Чонгуку удается опрокинуть его на пол. — Не брыкайся! — рявкает он. — А ну перестань! Замок туго щелкает, и узкий ошейник распахивается, едва не разлетевшись на две части. Волк сипло втягивает в себя воздух, поднимаясь на дрожащих лапах, смотрит на Чонгука пристально — повязка с его глаза тоже слетела, обнажив раненую глазницу. Чонгук только после этого понимает, что в клетке один на один с оборотнем, которого не сдерживает буквально ничего. Он жмется спиной к прутьям клетки, словно надеясь, что получится просочиться сквозь них, задерживает дыхание и замирает, не в силах даже пошевелиться. Волк шумно обнюхивает его, фыркает, а затем вообще перестает обращать внимание — разминает спину, вытягивая лапы вперед и выгибаясь в позвоночнике, проходится по клетке, насколько это возможно. Если бы он хотел убить Чонгука, то уже убил бы, разве не так? Чонгук тянется к кинутым на пол веревкам, но волк только тихонько прирыкивает на него, ложится на пол и начинает вылизывать свои лапы. Справедливо, — думает Чонгук. — Десять минут еще не прошло. Поэтому он садится на пол, чуть успокоившись — волк не изъявлял никаких смертоубийственных намерений, поэтому дрожь в коленках чуть поутихла. Интересно, а что подумают слуги, если войдут и заприметят младшего принца в одной клетке с волком, полностью свободным от каких-либо оков? Если кто-нибудь услышал возню и шум в темнице и решил спуститься? Чонгук просто наблюдает за тем, как волк, подобно большой собаке, лежит и тщательно вылизывает лапы — там, где их обожгло аконитом; за тем, как вздымается широкая грудь, как лениво пушистый хвост метет по полу… Как жаль думать о том, что это прекрасное существо ждет такая жестокая смерть, и еще хуже осознавать, что за волчьей сущностью прячется человеческая… — Ладно, — говорит он осторожно. — Обращайся обратно, хорошо? Волк тихо ворчит, но ничего не предпринимает, когда Чонгук приближается к нему с веревкой в руках. Стоит ей коснуться волчьих лап, они тут же начинают преображаться, и вот уже вместо густого серого меха под веревкой гладкая смуглая кожа. Тэхён морщится, когда аконит снова оплетает его запястья, но не говорит ни слова, позволяя Чонгуку снова связать его руки. Он молчит и даже не пытается сопротивляться, когда кандалы снова возвращаются на его лодыжки. И пристально смотрит на Чонгука, когда тот застегивает на его шее металлический ошейник, слегка погнувшийся от давления — прямо-таки рассматривает, пока Чонгук тщательно делает вид, что не замечает этого. — Спасибо, — говорит Чонгук. Он все еще стоит на коленях в клетке, и только изнутри можно понять, насколько она все же тесная. — За что? — фыркает Тэхён. — За то, что не убил меня, я полагаю?.. — Он пожимает плечами. — Любой другой на твоем месте бы воспользовался возможностью. — Я до сих пор могу, — шепчет Тэхён в ответ, все еще глядя ему прямо в глаза. — Могу схватить тебя и потребовать, чтобы меня выпустили на волю, в противном случае младший принц будет бесчестным образом задушен… — Глупая затея. — Почему это? — Ну… во-первых, никто не заметит. Меня обычно вообще не замечают, так что прежде чем кто-нибудь хватится моей пропажи, я уже успею двадцать раз быть бесчестным образом задушенным. А во-вторых, не такая я и ценная фигурка, чтобы использовать меня в качестве заложника. Все поволнуются для виду, махнут рукой и уйдут по своим делам. Тэхён фыркает, ощупывая кончиками длинных пальцев узлы веревки на своих запястьях. — Я думал, что раз ты младший, то тебя охраняют как зеницу ока… — Нет, я скорее… лишний ребенок. Не туго? Кровоток не пережмет? Так вот, в сказках же обычно у короля по три сына, в моем случае — два сына и одна дочка. А я так — как придаток. Случайно появился и не играю никакой роли в истории. Тэхён хмурится. — Звучит неприятно. — Да нет, я привык… Так что, ты будешь меня душить, или я могу вылезти? — Бог ты мой, да ты совсем страх потерял. Выметайся, мне и одному тут тесно. Чонгук вытаскивает ключи, открывает клетку; так странно выходить и запирать ее снаружи, пока Тэхён внимательно наблюдает за каждым его движением. — Может, я просто храбрый. — Нет, ты глупый. Полез в клетку к волку, где это такое видано? — Но ты задыхался! Ошейник бы тебя задушил! Тэхён улыбается. Впервые, наверное, улыбается — криво, опустив глаза в пол и немного грустно, но все же это первая улыбка, которую Чонгук от него видит. — Да, наверное… Спасибо. Но лучше бы ты не вмешивался. Чонгук вздыхает. — Я пойду. Передам лекарю, чтобы зашел еще раз и снова наложил повязку. — Погоди, — окликает его Тэхён, и голос у него почему-то полон надежды. — Ты придешь снова? У этого нет смысла, потому что о Тэхёне позаботятся слуги, и Чонгук уже убедился, что его наказы выполняются, а он, тем более, не какой-то шут, чтобы приходить сюда и развлекать пленника разговорами. Конечно, он придет. Куда он денется. И с тех пор поводится так, что Чонгук вместо библиотеки днями напролет пропадает в подземелье. Этого, конечно, никто так и не замечает, а если вниз спускаются слуги, чтобы принести еды или сменить масло, он просто прячется в самый темный угол, пользуясь своей неприметностью, пока они с Тэхёном снова не остаются наедине. Чонгук пропускает завтраки, обеды, ужины, а возвращается в покои уже глубоко затемно, потому что заговорился — в темнице не было окон, а поэтому определять течение времени было невозможно. Тишина темницы наполняется их разговорами, пока стены, слушавшие до этого только боль и насилие, вслушиваются в тысячи разных историй, составляя им компанию в этом темном и холодном месте. Временами Чонгук приносит свои любимые книги и читает их вслух, а Тэхён делится легендами, которых не было на бумаге — они существовали только на устах его народа и передавались из поколения в поколение. Он рассказывает о своем родном поселении, что находится прямо в ущелье у берега буйной горной реки: даже во время весенних паводков река, выходя из своих берегов, всегда обходит деревню стороной — считается, что ее жителям благоволят горные божества. — Прошлым летом по краю прокатился ураган, и все ели на откосе горы повалило, как какие-то щепки, — рассказывает Тэхён шепотом. — Им были многие сотни лет — они стояли там еще до того, как было основано королевство, а потом раз! один ураган, и весь склон горы как обрило. А именно деревья держат склон от обвала, так что уже осенью сошел оползень, поселение чудом не задело. Этой весной мы засадили склон заново, но уже тополями, потому что они быстро пускают корни и так же быстро растут, чтобы оползень не повторился и чтобы не испытывать судьбу. Тут, в столице, тополи не растут, ты вообще когда-нибудь их видел? У них такие серебристые листья, и когда дует ветер, они шелестят так, что запросто можно спутать с журчанием ручья… Или с чьим-то шепотом: говорят, если прийти ночью в тополёвник и задать вопрос, то деревья нашепчут тебе ответ… Чонгук слушает это, завороженный, и не может не представлять себя в его рассказах: на берегу непокорной горной речушки, в полных запаха хвои и солнечного света лесах, вместе с сельчанами за посадкой саженцев или сбором урожая… Как бы сильно ему хотелось родиться в такой деревне, чтобы на свободе и в самом сердце природы, а не в этом душном замке в окружении мнимых богатств, в котором совершенно негде разгуляться. На королевство нападают дожди, а в каких-то регионах и полноценные бури, так что делегация, посланная за кожевником, задерживается и прибудет не ранее следующей недели. Чонгук все еще не знает, что чувствовать по этому поводу. Он никак не может принять того, что как только кожевник прибудет в замок, то чтобы не терять зря времени, сразу же приступит к задуманному — и Тэхёна у него заберут. Они сблизились при таких невыносимых обстоятельствах, он впервые обрел того, кто по-настоящему его слушал, но времени им было отведено так мало, что это казалось издевательством. Эти мысли кажутся ему ужасно эгоистичными, потому что в то время, как он заботился о том, чтобы не потерять нового интересного собеседника, Тэхён готовился к смерти. Чонгук в ней будет — частично, но все же, — виноват. Сможет ли он жить дальше с мыслями о том, что мог спасти невинную жизнь, но сделал выбор в пользу чьих-то слов, даже, может быть, и не правдивых? Отцу не становится лучше, а вместе с тем, как ухудшается его состояние, повышается и напряжение в замке. Чонгук изо всех сил пытается сбегать от любых разговоров по поводу будущей коронации (когда только они, по сути, и ведутся), когда Чонсу и Чонхван то и дело говорят так, словно отец уже умер, а Чонха сидит с совершенно каменным лицом, отказываясь говорить хоть что-либо. И Чонгук убеждается. Он действительно единственный на самом деле поверил в то, что наследники хотят спасти своего отца, единственный поддерживает весь этот театр, принимая все за чистую монету. Даже если отца и удастся спасти, кто знает, как долго он протянет, когда его сыновья так отчаянно жаждут власти?.. — Скажи мне, сестрица, — просит он одним из вечеров, когда заходит в покои к Чонхе, предварительно плотно затворив за собой двери. — Скажи мне, наивен ли я, раз все еще хочу спасти отца? Чонха, расчесывавшая длинные черные волосы перед зеркалом, оборачивается к нему с беспокойством в глазах. — Солнце мое, конечно, ты не наивен. Все мы этого хотим. — Все ли? Она поднимает брови. — На что ты намекаешь? — Чонхван говорил, что Чонсу совершенно не заботится о том, поправится ли отец, и я подумал, что он слишком озабочен будущей коронацией, чтобы допустить, чтобы отец выжил… Я подслушал это, когда они ссорились, и… не похоже, что Чонсу это отрицал. Чонха опускает черепаховый гребень на туалетный столик и смотрит на него непроницаемым взглядом через зеркало. — Ах, Чонгук-и, слишком уж быстро тебе пришлось повзрослеть… — Мне восемнадцать, — возражает Чонгук. — К чему это ты? — Все еще слишком рано, чтобы понять, что в семье не все гладко, как всегда хотелось думать. — Чонха, — говорит Чонгук устало и садится на край ее кровати. — Просто скажи мне все как есть. Не увиливай от ответа. Она выдерживает спокойную паузу, не глядя на него и заплетая волосы в длинную косу, а затем наконец поворачивается к нему и говорит: — Наивность — благодать, братец мой. Тебе повезло, что ты сохранил такую слепую веру в хорошее аж до восемнадцати лет, что тебе не пришлось принимать то, какая реальность на самом деле жестокая, еще раньше. Ты наивен, Чонгук, но должен быть благодарен за это. И лучше бы тебе не лезть в дела старших, пока мы разбираемся в том, кто же на самом деле достоин короны. Чонгук крепко стискивает зубы. — Я все еще наследник. Хоть и младший, но я заслуживаю знать правду. — Ты уверен? — спрашивает она с прохладной улыбкой, и Чонгук только сейчас замечает, как сильно они с Чонхваном все же похожи. — Уверен, что хочешь знать? Нет. — Уверен. Она вздыхает. — Я думала, что всем было понятно, что Чонсу просто ухватился за возможность создать впечатление, будто он делает все, чтобы вылечить отца. Ни он, ни мы ни на секунду в это не верили — так, красивая сказка, чтобы успокоить матушку, да чтобы было что рассказать подданным. Но у Чонсу есть сомнения, и я это знаю: даже если кожевник и успеет прибыть вовремя, то его подкупят — скажут испортить шкуру на всякий случай. Так что… Чонгук-и, у отца нет шансов. Мне жаль, но так случается. Отец прожил хорошую жизнь, пришло время отойти на покой. Чонгук чувствует, как у него кружится голова. — Почему ты… так спокойно об этом говоришь? Чонха почему-то улыбается. — Потому что я ждала этого. И потому что ситуация складывается как нельзя выгодно. — Как можно найти в таком выгоду, сестрица… — шепчет Чонгук слабо. Он начинает понимать, почему она привыкла запирать за собой двери. Она встает, начиная мерить комнату шагами — она выглядит взволнованной, но все же улыбается. — Я знаю, что Чонхван собирается отравить Чонсу со дня на день. Он ни за что не допустит, чтобы Чонсу пришел к власти: он хочет выставить это так, словно он заболел той же болезнью, что и отец. Чонсу в свою очередь знает об угрозе для себя, но… Они видят соперников только друг в друге, ты же понимаешь? Никто никогда не воспринимал меня всерьез, а я… я столько лет думала о том, как все же стану первой в очереди на престол, и… — Нет, — выдыхает Чонгук. — Нет, только не говори, что ты… Она опускается рядом с ним на колени и берет его руки в свои. — Только представь! Подданные любят меня, я не зря старалась ради этого столько лет. Они же даже не расстроятся, если окажется, что и короля и двух старших сыновей скосила неведомая хворь, а на трон должна буду взойти я. Я смогу править достойно отца, я смогу даже лучше, я столько времени потратила за книгами, чтобы постичь военное дело и торговлю… Чонгук-и, разве тебе самому хочется, чтобы королевством правил кто-то вроде Чонсу? Чонгук силой заставляет себя успокоиться. Наивным быть — благо, как и не иметь своего мнения: а зачем, когда всегда можно послушать старших? Но теперь оказывается, что старшие идут друг против друга насмерть, а все ради того, чтобы получить корону. У Чонгука все еще есть совесть и чувство вины, поэтому слушать их он более не собирается. Он осторожно сжимает пальцы Чонхи в своих и заглядывает ей в глаза. — Ты готова убить старших братьев ради того, чтобы встать на престол? — Чонгук-и, за корону нужно бороться. Я не готова упустить ее только из-за того, что родилась позже. — А если бы я был угрозой для тебя, ты бы так же меня устранила? Она хмурится. — Не говори так, солнце. Ты же знаешь, что я люблю тебя. — Но ты говорила то же самое и Чонсу, и Чонхвану. Ты говорила, что «жизнь на жизнь не меняют». Говорила, что помогаешь крестьянам только потому что у тебя болит за них сердце. Говорила, что… — Не будь таким наивным, Чонгук-и. Но ты же… ты же не расскажешь никому о том, что я тебе только что рассказала? Я доверяю тебе, солнце. Чонгук мотает головой и поднимается, вырывая свои руки из ее. — Я не хочу иметь к этому никакого отношения. Мне это отвратительно. — Но если бы ты помог мне, Чонгук-и, я бы щедро вознаградила тебя, когда приняла бы корону, — говорит Чонха мягко, поднимаясь на ноги. — Все хотят власти, просто ты еще не дорос до этого понимания. — Как бы я смог тебе помочь? — Не прикидывайся, что не понимаешь. Братья доверяют тебе больше, чем мне. Они бы ни за что не заподозрили, если ты… — Боже мой, да ты себя послушай, — кривится Чонгук. — Делай что хочешь, но без моего участия, хорошо? Я не расскажу никому, пусть это остается на твоей совести. Она расправляет плечи, смотрит на него как будто сверху вниз, хотя всегда была ниже, а затем улыбается. — Если ты не хочешь власти, солнце, то я могла бы предложить тебе кое-что еще. Я оставлю этого оборотня в твое распоряжение, слышала, ты неплохо к нему привязался. Чонгук качает головой. — Ты хочешь, чтобы я убил родного брата, и пытаешься шантажировать меня этим? — Ох, да какой же тут шантаж, — улыбается Чонха сладко. — Я просто подумала, что из этой шкуры действительно можно сделать хорошую шубу… Подумай об этом, Чонгук-и. Но поторопись. Я вечно ждать не буду. Чонгук качает головой, не в силах поверить в то, что только услышал, и вылетает из комнаты, с силой хлопнув дверью. Его глаза кипят слезами, и он яростно утирает их рукавом, когда идет, не видя дороги. Чонха всегда была ему ближе всех — да, он знал, что она далеко не так свята, как пытается выставить это окружающим, видел, как временами обходилась со своими служанками, но кто без греха? Он не считал ее святой, но по крайней мере думал, что с ним она искренна — думал, что она показывала ему настоящую себя. Тогда как оказывается, что настоящая она куда хуже, чем ему казалось. Может, он и правда слишком наивен, раз думает, что престол того не стоит, но мнение у него об этом все же сложилось свое собственное. — Что случилось? По лицу Чонгука все еще ручьем текут слезы, пока он, всхлипывая, отпирает клетку. Пальцы у него трясутся, когда он цепляется за грубые аконитовые веревки, которые сам же завязывал узлами несколькими днями ранее. Тэхён касается его рук, изнеженных и никогда не пробовавших тяжелой работы, своими, мозолистыми и сплошь исцарапанными. — Тебе нужно идти. Я выведу тебя через тоннель, он открывается в лесу к востоку от замка. Вот, возьми это, наверняка хватит, чтобы нанять повозку до севера… Тэхён растерянно смотрит на тяжелый золотой амулет, который Чонгук сорвал с шеи и сует ему в руки. — Что случилось, Чонгук? Посмотри на меня. Ну же, расскажи мне, что случилось. Почему ты плачешь? Чонгук упорно кусает губы, не глядя на него. Веревки падают на пол, обнажая красные натертые полосы на запястьях, и он выискивает в связке ключей тот, что отпирал кандалы. — Ты был прав тогда — все это чушь чушью. Просто красивая сказка, которой можно было бы прикрыть намерения моих братьев и сестры… А я был достаточно глуп, чтобы поверить. Тэхён молчит недолго, наблюдая за тем, как падают с его лодыжек железные обручи, показывая стертую до крови кожу. — Какого рода намерения? — Они… они все хотят того, чтобы отец умер. Я подозреваю, даже если ему станет лучше, это его никак не спасет. И все они идут друг против друга, понимаешь, даже моя сестра готова на убийство, лишь бы взойти на престол! Руки у Чонгука нещадно дрожат — так, что он никак не может попасть ключом в крохотную скважинку на ошейнике, и Тэхёну приходится взять его за запястья, чтобы унять в них дрожь. Под стальным обручем его шея окольцована темным следом кровоподтека там, где в нее впился ошейник. — Мне жаль. Но это определенно то, что я ожидал от королевской семьи, Чонгук. Ты не представляешь, как сильно власть кружит голову — ради нее люди совершают страшные вещи. Чонгук с силой трет глаза, силясь остановить проклятые слезы, и поднимается на ноги. — Идем. Я покажу тебе путь. — К чему ты так торопишься? — Потому что если ты не уйдешь, то моя сестрица не погнушается использовать тебя, чтобы мной манипулировать. Лучше тебе идти. Ты разве не хотел наконец вырваться отсюда? Так чего ты ждешь? Тэхён поднимается с пола, осторожно выходит из клетки, пригнувшись, и оглядывается. Он до сих пор укутан в старую накидку Чонгука, босой, лохматый и неожиданно высокий. — А что будет с тобой? — Со мной? — теряется Чонгук. — Тебе же тоже грозит опасность, Чонгук. Ты хоть и младший, но все же наследник престола. Претендуешь ты на него или нет, никого не остановит. — Я разберусь с этим позже, — качает Чонгук головой. — Давай не будем зря тратить время… — Пойдем со мной. Чонгук замолкает, глядя на него растерянно. — Что? — Давай сбежим вместе. — Тэхён подходит ближе, берет его ладони в свои — сухие и горячие. — Я же вижу, что ты здесь несчастен, а теперь тебе еще и опасно оставаться в замке. Беги со мной — у тебя всегда будет шанс вернуться, но так ты хотя бы распробуешь вкус настоящей жизни. Чонгук замирает. Что ему оставлять в этом замке? Братьев, сестру? Умирающего отца или меркнущую мать? Что его тут вообще держит? — Я боюсь, — шепчет он. — Не бойся. Я буду рядом. Чонгук сжимает его пальцы в своих, давая обещание и ему, и себе. Чонха была права: ему действительно пришлось повзрослеть, так что отныне он будет думать своей головой и принимать свои собственные решения. Тэхён остается ждать его внизу, пока он ураганом несется наверх, в свои покои. Чонгук хватает большую наплечную сумку, в которую отправляется содержимое шкатулки с фамильными драгоценностями, а также туго набитый золотыми монетами мешочек. Немного одежды, его любимая книга — по чему он действительно будет скучать, так это по королевской библиотеке; он надевает бархатный парадный мундир, сплошь расшитый золотом: броско, зато можно будет продать подороже. Сверху — неприметный дорожный плащ, самые крепкие ботинки… Чонгук обводит свои покои взглядом, надеясь, что больше никогда в них не вернется. По пути, следуя самыми окольными и темными путями, он заглядывает в покои отца, чтобы проститься, да так и застывает на пороге, потому что подле отцовской кровати сидит матушка. Она смотрит на него, слабо улыбаясь. — Уходишь, сын мой? — Да, мама, — шепчет Чонгук. — Прости. Мне невыносимо здесь оставаться. Она кивает. Волнение проложило глубокие морщины на ее лбу и вокруг рта, словно за неделю она прожила целый десяток лет. — Твой отец умирает, — говорит она мягко. — Я могу услышать это. Его сердце бьется все медленнее, дыхание то и дело замирает… Нет, сын мой, не плачь. Такое случается — люди приходят в этот мир и уходят, а твой отец… он прожил удивительную жизнь и сделал много добра. Я уверена, он бы уходил без сожалений. Чонгук сглатывает горький колючий комок в горле, опускается около кровати на колени и берет руку отца в свои, прижимаясь губами к костяшкам его пальцев. — Спасибо, отец, — говорит он тихо. — Спасибо, матушка, что растили меня не как наследника, я очень это ценю. Матушка гладит его по голове, оставляет на его лбу поцелуй, благословляя. — Будь счастлив, сын мой. Чонгук кивает, утирая глупые слезы, и бесшумно выскальзывает в коридор. Он только и надеется, что в этой глупой погоне за властью наследники не тронут мать. По пути вниз его встречают слуги, взволнованно бормоча, что его ищет госпожа Чонха — они выглядят явно смущенными тем, что он одет для дороги и идет чуть ли не бегом. — Передайте ей, что я не согласен на ее условия, — говорит он. — Немедля передайте, это не терпит отлагательств. Она наверняка обрадуется тому, что останется совсем одна в качестве претендентки на престол. Чонгук раздумывает о том, стоит ли предупредить Чонсу о том, что против него готовится — он ведь наверняка не ожидает удара в спину сразу от двоих, но тогда их будут судить, как заговорщиков, а это по закону карается смертной казнью. Будь что будет, думается ему. Это уже не его проблемы. И все же — бедная, бедная матушка, за такое короткое время счастливая семья развалилась на части, а из четырех детей останется лишь кто-то один… Чонгук едва не бежит по узким темным коридорам, едва не сбивая слуг, готовящихся к ужину, с ног, когда до него вдруг доносится крик: — Господин Чонсу мертв! Немедленно все в главный зал! Чонгук спотыкается, ахает, но продолжает бежать, крепче придерживая заплечную сумку. Слуги суетятся, торопясь в главный зал, тогда как он единственный бежит против них, стараясь сдержать слезы. Его брат умер, от рук другого брата или сестры — уже не имеет значения. Тэхён ждет его внизу, и Чонгук вздыхает от облегчения — только когда он поднялся наверх, ему в голову пришло, что Чонха могла отправить в подземелье своих людей, чтобы Чонгук не успел спрятать от нее ее единственный рычаг воздействия. — Чонсу убили, — бормочет он. — Это конец. Нам нужно торопиться. Тэхён кивает, крепко сжимая его руку. — Ты в порядке? — Еще не осознал, но переживу, — кивает Чонгук отрывисто. — Ох, погоди… ты ведь босой, я не додумался взять тебе обувь… Тэхён качает головой. — Они мне ни к чему, я жду не дождусь снова обратиться. Чонгук молча кивает, хватает его за локоть и тянет к дальнему крылу подземелья — туда, где кончались бесчисленные клетки и за тяжелой кованой дверью скрывался проход в тоннель, ведущий в лес. Ключи к массивному навесному замку, тем не менее, не подходят. — Что такое? — шепчет Тэхён хмуро. — В последний раз я открывал эту дверь лет пять назад… — Чонгук в смятении качает головой. — Не додумался, что как только ключи пропали, замки могли сменить. — Отсюда же есть другие выходы? — Есть, но придется идти через дворец, и… — Тогда идем через дворец. — Но нас же заметят! Тэхён разворачивает его к себе и внимательно смотрит ему в глаза. — Пускай замечают. Я думаю, никто не посмеет нас остановить. И правда: когда они поднимаются по кратчайшему выходу в тронный зал, когда Тэхён обращается, а Чонгук запрыгивает на его спину, крепко цепляясь руками за длинную шерсть, когда они несутся по тронному залу, полному кричащих в панике вельмож, советников и старейшин, Чонгуку уже плевать. Пускай замечают, хватит ему прятаться в тенях. — А ну прочь с дороги! — кричит Чонгук, когда стражники пытаются преградить им путь. — Это приказ! Они, признав в нем младшего принца, отходят, и Тэхён гигантским прыжком перепрыгивает через мраморные перила ограждения, оказавшись в вечереющем дворцовом саду. Они несутся прямо через густые клумбы георгинов; Чонгук оборачивается — из окон и с лестницы на них смотрят все, кому не лень. К черту. Он точно не будет скучать. Чонгук пригибается, склоняясь ближе к крепкой шее волка, жмурит глаза. И надеется, что запомнится хотя бы этим.

***

«У короля было четыре наследника. Старшего сына звали Чонсу, и он был первым в очереди на престол. В тот злосчастный сентябрь, когда король заболел неведомой болезнью, он делал все, что в его силах, чтобы помочь отцу и найти лекарство, но сам же слег от этой болезни и скоропостижно скончался. Следующего по старшинству сына звали Чонхван, и после смерти старшего брата и отца он собирался принять ношу власти на свои плечи. Он был коронован, объявлен королем, но всего спустя неделю также слег и скончался: поговаривают, что на королевскую семью было наслано проклятье, сражающее всех наследников мужского пола. Единственную дочь, следующую по старшинству, зовут Чонха — Ее Величество Чонха, и после смерти братьев ей ничего не осталось, кроме как со скорбью принять корону. Она стала достойной преемницей своего отца — благосклонной и мудрой, и при ее правлении королевство расцвело, как никогда. Младшего сына звали Чонгук». Чонгук, заслышав свое имя, прячет в высоком воротнике улыбку, а Тэхён, стоящий сразу за ним, сплетает под плащом их пальцы. — Про младшего сына короля известно не так много: он пропал во время сумятицы, что настигла дворец, как только старший сын умер, — продолжает свою историю торговец, пока дети крестьян, собравшиеся вокруг него, слушают его с раскрытыми ртами. Чонгук с Тэхёном остановились поодаль, за зеваками, услышав краем уха его историю. — Никто не знает, что с ним случилось: умер ли он, настигнутый проклятьем, или же просто сбежал; кто-то рассказывает, что его видели верхом на огромном волке, бегущем прочь из дворца, а кто-то поговаривает, что он обратился в волка сам… К сожалению, мы этого уже никогда не узнаем. Чонгук смотрит на Тэхёна — его взгляд искрится смешинками. — Не к сожалению, — шепчет Чонгук. — К счастью. Тэхён улыбается. — К счастью.