На закате нашего солнца

Думается мне, от количества сплетен, раздирающих каждого норовящего сунуть свой нос не в свои дела, когда-нибудь вымрет человечество. Мы погибнем не в благостном огне, задыхаясь в адском пламени, не будем истреблены потопом и никогда не встретим спасительную радугу, мы умрем от того, что все так озабочены чужими судьбами, тем, как бы поскорее рассказать своей подружке-неудачнице, какое невероятное представление разыгралось сегодня утром на улице святой Анны, а не заняться собственными, не менее интригующими делами! Суждение опасно тем, что оно, как правило, предвзято и слишком привязано к его обладателю. Еще страшнее оно тогда, когда подкрепляется банальным человеческим невежеством. Так, добрая тётушка Мишель, жившая напротив, по совместительству нянечка Анаис, чуть было не затянула на шее Элизы очередную петлю. Она по своей излюбленной привычке сопоставляла различные факты друг с другом: Поль прибегает к ней каждое утро, приносит свою малышку Анаис и выглядит так, будто его покусала стая вампиров, затем погрызли волки и переехал грузовик, а ребёнок вздрагивает и боится даже заплакать, словно сейчас на него обрушиться шквал витиеватых ругательств или, того хуже, оплеуха. Жаклин почти не появляется на улице, ни с кем не дружит, только сидит дома и читает свои книжки, не поднимая головы. Изображая из себя недоследопыта, тётушка Мишель решила обрушить дом на головы семейства Блондо-Ришар: позвонить знакомой из органов опеки и пожаловаться на стремительно падающий градус ответственности Элизы и её новоиспеченного мужа, которого не видать уже который год. Всё сыграло ей на руку: финансовые трудности, которые давно стали приглушенным фоном их повседневной жизни, отсутствие одного из родителей, беспризорный ребёнок, которого даже некому уложить спать, если бы не Поль. И как страшно порой бывает ошибиться. Ошибиться в том, что сложные вопросы не ищут простых решений. Нельзя по волшебству сделать еще хуже, отправить ребенка в приют, заставить без того измученного юношу страдать еще больше, очертив этой ситуацией силуэт покойного Пьера Блондо, намекнуть лишний раз на его постоянное отсутствие. Это не сказка, в которой органы опеки — добрые люди, понимающие все трудности современных нравов, осознающие свою ответственность и шаткость положения, ведь одно неверное слово способно уничтожить крошечную искорку надежды внутри человека, который уже находится на грани самого глубокого отчаяния! Элиза вернулась домой, когда старая знакомая сообщила ей, что дома творится какой-то кавардак. Она не сразу смогла открыть дверь ключом, дважды попав мимо отверстия — то ли сказывалось постоянное пьянство, то ли руки позабыли, что такое дом и где он находится. А главное, как в него вернуться? Жаклин тяжело поднялась с постели и вышла в маленькую прихожую, оклеенную голубыми обоями и обставленную состарившейся, но прослужившей долгие годы мебелью. Элиза посмотрела на свою дочь как впервые, будто и вовсе не узнав её. Было видно, что ребёнок заболел, тому свидетельствовали растрепанные волосы, сиплый голос и постоянное покашливание. Но это мало волновало её, она глядела в глаза дочери и находила в них свое страшное отражение. В ужасе отшатнувшись, Элиза заработала паническую атаку: сердце снова бешено забилось, дыхание участилось, но Жак стояла неподвижно, хладнокровно глядя на свою горе-мать. — Что ты здесь забыла? — вскрикнула девочка и сжала кулаки, готовая наброситься на свою мать и вышвырнуть её из дома. — Больно смотреть на меня? Неужели чувствуешь хоть капельку стыда? Вины? А стоит, потому что так наплевать на все в своей жизни может только последняя курица, у которой на уме одна любовь, как у пятнадцатилетней девицы! Да и была бы это любовь… это ведь просто какая-то шутка! Игра, нелепица, чушь! Ты вообще знаешь, что такое по-настоящему любить, заботиться о ком-то? Поверь, учатся любить именно тогда, когда не получают любви в ответ. Когда её становится так мало, что приходится черпать её из самого себя, вырывать клешнями, размазывать по себе и довольствоваться, что у тебя остались хотя бы чувства к самому себе. Что ты можешь согреть себя невидимыми объятиями призрака-воспоминания. Все, что у тебя остается, это память о том, что когда-то тебя любили больше жизни, забывая о собственных проблемах и невзгодах, поднимали утром поцелуями в лоб и кормили с ложечки самым заботливым образом. И все это была не Элиза. Подавившись нахлынувшим смехом, она выплюнула с желчью: — Да кто ты такая, чтобы мне это говорить, пигалица? Кажется, я знаю кто научил тебя так дерзить. Что ж, он больше ничего не получит. Ни копейки денег, тратит их на черт-те что… Её бравада прервалась внезапными нападками со стороны Жак. — А ты будто знаешь на что? На нашу бедную Анаис, которая чуть счеты с жизнью не свела! На нянечку, на еду, одежду, школьные принадлежности! Ты вообще помнишь, в каком я учусь классе, сколько мне лет? Коснувшись напоследок своих светлых длинных волос, Элиза пропустила это оскорбление мимо ушей. Одета она была на удивление безупречно: высокие замшевые сапоги, дорогое пальто, все еще из тех запасов, которые приберег для неё Пьер, а на запястье сверкали аккуратные золотые часы. И прохожий, взглянув на неё, наверняка подумал бы: «Какая красивая женщина!», но за все этой мишурой и показной самоуверенностью спряталась такая посредственность, какую наверняка на всем белом свете не сыщешь. Мадам Блондо прошла на кухню, оглядела её оценивающим взглядом, присущим богатой, авторитетной женщине, которая располагает огромными средствами и сорит ими направо и налево. Никто еще не знал, что она снова встречается с Анри — на тех условиях, что он будет украдкой видеть свою маленькую дочь, но ничего больше. Поль бы непременно задался вопросом, почему догадки не привели его к следующему заключению: о своих ошибках люди начинают сожалеть слишком поздно и не до конца. Анри довольствовался малым: изредка наблюдал за своей малышкой, пока она лежит в коляске и грезит под лучами ласкового солнца. Не важно, что такой Анаис стала благодаря Полю и Жаклин, их совместно проделанной работе, которую стоило бы поблагодарить. Анри досталась вишенка на торте - готовый ребенок, не дать, не взять. Никаких проблем, никакой мороки. Элизе удалось спровадить опеку с легкостью: она отдраила весь дом, за что ей можно отдать должное, хоть в нем и так все было чисто. Она сослалась на то, что бедная старушка совсем выжила из ума и страдает от какого-то психического недуга. Девушка из органов опеки выслушала её внимательно, хоть и пришла не одна, а с компаньоном. Не дав ему сказать и слова, она просто заставила Элизу подписать какие-то бумаги и попрощалась с ней, весело улыбнувшись напоследок и пожелав удачи. У Поля была отличная успеваемость, Жаклин хоть и приболела, но тоже старательно закрывала все свои школьные долги, читала книги и интересовалась всем на свете. Анаис росла без осложнений, на её руках не было синяков, подозрительных следов, также не обнаружилось и болезненной худобы. Стараниями Поля все эти дети продолжали жить так, будто они абсолютно нормальная семья, именно благодаря его занятиям с сестрами, они быстро продвигались в изучении тех или иных дисциплин. Им не составляло труда рассказать о чем-то, поделиться своим мнением и с гордостью семейства Блондо отстоять его. Единственной брешью в этой лодке была Элиза, в прочем, её отсутствие было даже на руку. Однако опасность все еще напрягала своей относительной близостью. И это было только началом печальной истории.

***

Поль на мгновение забыл, кто он такой — таким пронизывающим был этот взгляд. Он никогда не встречал его раньше, разве что представлял, читая в книгах. И героями-обладатели таких глаз всегда были самые опасные люди, те, кому нельзя доверять и от кого нужно бежать, будь ты ребенком или взрослым — все равно. Казалось, горло белого свитера стало сродни веревке, завязавшейся морским узлом на тонкой шее мальчика. Он смотрел вперед и не слышал подозрительных смешков одноклассников, перешептывающихся о происходящей перед ними сцене. А это никак иначе, как сценой назвать было нельзя: два актера, сами не понимающие, от чего они оба так больны и одиноки, наконец встретились и без слов поняли друг друга, в ответ должны были послышаться восторженные крики публики… Но прозвучал только громкий стук кулака по преподавательскому столу. — Поль Алан Блондо, верно? — заискивающе начал он и тут перед юношей все стало проясняться, как после долгого наркоза. В ответ сдержанный кивок и неловко «извините». Месье Ганьон был самым обыкновенным французом, небрежным и легким, как ветерок с Лазурного Берега, не старым и не молодым, не вычурным и не слишком простым. Казалось, сама гармония снизошла в его лице на эту бренную землю, чтобы созерцать страдающие от бессонницы лица выпускников. С удивительным пониманием, не свойственным больше никому из знакомых Полю людей, он лично проводил его до парты и подождал, пока все успокоятся. Этим своеобразным жестом он хотел оградить мальчика от насмешек и горестей, которые свалились на него разом. Только подначивания сверстников сейчас не хватало. Он ни разу не крикнул на них, даже не сорвался, чтобы привлечь внимание — все и без того держали уши востро. Повиновение обычно бунтующих против всех и вся детей казалось еще более пугающим чем то, чем они обычно занимались вне стен учебного заведения. Поль, распахнув глаза в удивлении, все смотрел на месье Ганьона, который начал рассказывать новую тему. Кажется, он сказал о том, что старый преподаватель не оставил никаких пожеланий относительно программы, поэтому он избрал свою собственную. Слова доносились до Поля через какое-то стекло, разделяющее его и класс. Он будто находится в космическом полете — там, где сталкиваешься с всемирными законами физики лицом к лицу и становится страшно главным образом от того, насколько маленький ты по сравнению с этими махинами-планетами. Увлекшись подсчетом звезд на небе, он и не заметил, как провел так весь урок, а впереди были еще другие… Как теперь собраться, как оправиться от этого странного оглушающего чувства? Месье Ганьон весь был привычкой. Его жестикуляция была порою забавна, а иной раз какой-то щелчок пальцами или хлопок добавляли красок в его повествование. Он рассказывал так, будто сам здоровался с Наполеоном за ручку, наблюдал, как Маргарет Тэтчер зачитывает свою речь в Брюгге, как меняются города и столицы новых республик, формы правления и рушатся цитадели. Ему не составляло труда повторять несколько раз, если кто-то не успел записать или расслышать информацию. Слишком много необъяснимо нужного сосредоточилось в нем одном: Поль на мгновение перестал ощущать себя чужим, вдруг в его глазах месье Ганьон обернулся добрым другом или дальним родственником, который обнял бы его, рассказал о своих многочисленных путешествиях, помог со всеми проблемами на свете. Но… это ведь просто фантазия? И тут напускное хладнокровие Поля дало заметную трещину. Рука дернула листок и с хрустом скомкала его, что мгновенно привлекло внимание как преподавателя, так и других учеников. Месье Ганьон оглядел юношу и посмотрел на него по-отцовски, строго, но без ненависти. И он расплакался. Прекратите, остановитесь, прошу, хватит на меня так смотреть! Воздуха катастрофически не хватало, мир опять поплыл перед глазами. Чья-то тяжелая рука коснулась плеча Поля. — Вам нужна помощь? — казалось бы, обычный вопрос, но на него так хочется ответить отчаянным воплем, таким диким криком, на который способно только загнанное в угол животное. Да, нужна! Он изнемогает от боли, усталости, свернувшегося внизу живота тугого узла сомнения и постоянного притворства. Ему вдруг сделалось противно от самого себя — так долго он прятался за этой маской безразличия, так многим это, наверняка, знакомо — пытаться скрыть свои истинные чувства от бестактных вопросов. Чтобы не отвечать каждый раз на «как дела» дежурным «отвратительно». Не надо, нельзя совать свои перепачканные руки в чужую душу, измываться над ней, оставлять пятна, а этот месье Ганьон сделал её вовсе голой! Казалось, теперь под пристальным взором этих серебристых глаз швы на ранах внутри Поля разошлись, и он просто сдался.