На закате нашего солнца

В кабинете медсестры было прохладно и пахло ненавистными Полю лекарствами. Кажется, именно этот запах и привел его в чувства задолго до того, как ему стали пихать в нос ватку с нашатырным спиртом. Воспаленное сознание не сразу вернулось к юноше, и в таких случаях обычно всплывают на поверхность самые неожиданные предзнаменования, которые все это время томились в глубине души и ожидали, когда же настанет момент их звездного часа. Первое, что он вспомнил — урок литературы, следующее — обеспокоенный голос месье Ганьона. К щекам прилила краска, когда Поль осознал, что выставил себя на посмешище своим одноклассникам, что уж говорить о самом преподавателе. Почему он вообще должен был прерывать урок и каким-то волшебным образом тащить его в кабинет медсестры, потому что, согласно воспоминаниям, своими силами он туда явно не мог добраться. Столько вопросов и никаких ответов — отчаянье, граничащее со злостью, такой обжигающе-красной. Подобному оттенку позавидовала бы и самая люксовая помада. Поль не сразу заметил, что теперь он в кабинете совсем один. Молоденькая медсестра старательно заботилась о нем, а теперь ушла куда-то, чтобы поговорить по телефону. Кажется, хотели вызвать скорую. Неужели с Полем стряслось что-то серьезное? На мини консилиуме, состоящем из директора школы, месье Ганьона и самой медсестры, было решено, что Поля необходимо отвести сначала к школьному психологу мадам Блан. Мадам Блан. Любовь всей начальной школы: талантливейшая, почти на грани гениальности, женщина. Мадам Блан была уже не молода, в её волосах пролегли серебристые нити, а на голове она всегда носила платочек, завязанный на манер ободка. Одета женщина всегда была со вкусом, но с интригующе-сочетающимися деталями: ей всегда хотелось выглядеть стильно, и у нее это, в впрочем, очень даже неплохо получалось. Многие шли к школьному психологу за неимением лучшего: обычно то была экономия родителями средств на такую «бесполезную» трату, или же тот факт, что настоящий психотерапевт обязательно пропишет какое-то лечение, которое бесценному чаду очень вредно принимать. Конечно, само «сокровище» никто не спрашивал. Но Мадам Блан была исключением из всех правил. Для Поля не было удивительно, что месье Ганьон так легко поладил с ней. Таков необычный дуэт, в котором одновременно перекликаются одинаковый подход в отношении воспитания детей и взгляды на жизнь. Возможно, Поль недостаточно много знал о месье Ганьоне, но мог предполагать, повинуясь своему инстинкту анализировать, что за всей этой напускной легкостью так же прячется очень сложный, замысловатый персонаж, которому тяжело далось выбиться в люди, прижиться в обществе и наконец обрести твердую почву под ногами. Был в этом человеке какой-то незримый намек на необратимое, коварное прошлое, будто оно оставило на нем свой черный отпечаток. И если кто-то и мог заметить это давящее клеймо, то это был именно Поль. Потому что он сам был заклеймен собственными страхами. Они приходили к нему посреди ночи, а иногда и дня, подобно ночным кошмарам Жак. Однако то были не страшные зубастые твари, а обыкновенные люди, которые каждый раз поражали собой все больше и больше. Личность каждого человека для Поля была так же загадочна, как и Вселенная, но стоит ли иногда копаться в том, чего нет? Порой ищешь ответ на интересующий вопрос, но может дело и не в правильной его постановке, а в отсутствии ответа? Не все дано знать. Или дано, но не просто так. Не за красивые глаза. Все самые страшные чудовища здесь, на земле, а не в пресловутом выдуманном аду! Они прячутся внутри наших родителей, друзей, преподавателей в школе и университете, на улице в лицах прохожих или в собственном отражении на зеркально чистой поверхности воды. Мы сами создаем этих монстров, обыгрываем их судьбы, и чем больше верим в них, тем большей силой наделяем. Поль знал это, хоть и пренебрегал этим знанием. Где-то в глубине своей детской души он все еще верил, что люди хорошие… нет, ничего не может быть плохим или хорошим. Все так относительно, чтобы знать наверняка…? От рассуждений Поля отвлек звук закрывающейся двери. Месье Ганьон подошел к нему, пододвинул к себе стул задом наперед и сел на него. Короткий выдох сорвался с его уст, а затем наступила давящая тишина. Он смотрел на него долго, выжидающе, нащупывая ту самую нить, на которой сейчас стоял, раскачиваясь, юноша. Еще одно неверное движение — он полетит вниз с ослепительной скоростью. Но Поль не мог надломиться до конца, рассказать чужому человеку, как Элиза бросила их одних, как погиб отец, как он остался один с двумя младшими сестрами, которых должны воспитывать взрослые, ответственные люди, а не эмоционально лабильный подросток с кучей тараканов в придачу. Страшнее всего было научить этих кротких девочек, пугающихся криков и ругани, что такое быть обычными, нормальными детьми, каково это жить и не знать забот. Поль был слишком горд, чтобы признать, что у него получилось слепить из Жак отличную девочку, а Анаис подавала большие надежды своим не на возраст развитым интеллектом. Но только вот что можно поделать с их психологическими травмами? Как объяснить им, что все на свете не такие, как Элиза и Анри? Что не надо прятаться от людей? — Позволь на «ты», хорошо? Зови меня просто Роланд, — начал месье Ганьон и внутри Поля все похолодело. — Ты, наверное, ждешь, что я буду читать тебе нотации? В ответ на это юноша облегченно выдохнул, будто напряжение между ними наконец растворилось, хоть и перед этим ему показалось, будто это затишье перед бурей. Какое-то необъяснимое опасение поселилось в его сердце: этот человек опасен, опасен тем, что знает все. Он знает обо мне все. И это вырвалось вслух. Месье… Роланд вскинул брови в удивлении и смерил подопечного равнодушным взглядом. Лучше бы он злился на него, лучше бы ругал! И тут он внезапно понял. В глазах была не боль и не одиночество, это леденящая сталь оружия, подставленного к горлу, выражение «некуда деться», скольжение иглы под кожу, первый крик новорожденного ребенка, свист тормозных колодок, гудение накалившихся проводов, раскат грома и удар молнии, внезапная лихорадка, пара стаканов виски со льдом… Рождение и смерть: то, что делало счастливым одного, непременно убивало другого. Так смотрит человек, который осознал эту тонкую границу, понял, наконец, что за всем своим счастьем стоит либо чужое несчастье, либо удача. Роланд верил, что ничего уже нельзя изменить, что жизнь так скоротечна… — Это я не знаю о тебе все, это ты не знаешь о себе ничего, — заключил месье Ганьон и чуть наклонился. — Поль, сейчас тебе не нужно объяснять мне, что случилось, я и правда все понимаю. Меня вполне устраивает наш молчаливо-телепатический обмен мыслями. И тут Поль внезапно взял и обнял его. Почти стиснул в объятиях, потому что захотелось наконец сделать хоть что-то из того, что на самом деле желаешь. Юноша шумно сглотнул и слезы снова покатились с его глаз. — Папа… папа… это ведь ты пришел за мной, пришел ко мне, чтобы спасти меня? Я знаю эти глаза, знаю эту походку, этот голос… Мне было так плохо без тебя, так страшно, пожалуйста, не поки… Роланд изумленно глядел на малыша, который сейчас исповедался на его руках. Он оказался совсем маленьким, не таким, каким был на пороге класса. Настоящее «я» прорвалось с треском, захлестнуло с головой, окатило тазом ледяной воды. И кожа покрылась мурашками, волосы на затылке встали дыбом, руки сильнее сжали Поля. Ему ничего не оставалось делать, как дать этой галлюцинации прожить и умереть в его голове. — Это Роланд, — аккуратно шепнул мужчина, и Поль тут же отстранился, глядя на него самыми невинными глазами на всем белом свете. Боже, сколько боли было в этих глазах! С какой силой сжималось его сердце! Роланд не мог так поступить. Сжав колено кулаком, он вернул его обратно к себе в объятия, и тирада во славу отцу продолжилась. На мгновение, ему самому показалось, что он сходит с ума, сознание раскалывается на части и сейчас превратиться в одну сплошную кашу. Реальность стала какой-то брезгливо-мрачной, слишком грязной, пошлой, чтобы в ней могло жить такое существо, как Поль. Его неумолимо трясло, плечо заболело от сжавших его тонких пальцев. Он не был силен в том физическом смысле, о котором мы привыкли говорить, он был силен морально, силен до безумия, так, что его душа буквально душила своим прикосновением. И Роланд позволил себе задохнуться. Когда тело Поля ослабло, и он погрузился в полусон, он продолжал держать его и смотреть в пустоту. Казалось, он только что обзавелся тем самым сыном, которого так долго желал в своей жизни. Постоянные разлады внутри маленькой семьи не давали его молодой жене спокойно родить ребенка: а Роланд страшно любил детей. Наверное, поэтому он пошел работать в самую обычную школу. Для него подрастающее поколение — увлекательный эксперимент, который непременно должен удастся. Или компенсация за то, что та, которую он любит, не может иметь детей.