Первые из нас

Меня, Адель, Роберта, Дэнни и ещё нескольких человек затолкали в полицейский фургон и повезли в участок. По дороге все более менее протрезвели, а Роберт так вообще, едва осознав, где находится, принялся бить телефоном в решётку и кричать: — Вы не имеете права! Знаете, кто мой отец? А его отец — Сенатор! Знаете, а? Сейчас позвоню и вы все вылетите с работы! Офицеры угрюмо огрызались из кабины, Адель возмущённо сопела из угла, а Дэниел сидел с поникшей головой и тихо причитал: «Отец меня убьёт, убьёт…» Я же, уверенный, что оказался здесь по ошибке, был относительно спокоен и бесстрастно взирал на происходящее со скамьи фургона. В конце концов, в чем моя вина? В том, что после пары бокалов уснул в клубе? Сильно сомневаюсь, что это повод для ареста. Сейчас проверят мою личность, да и отпустят… А я уж попробую замолвить словечко за этого дурака Дэнни: главное, чтобы тот не успел ничего попробовать! Когда два часа спустя меня, как мешок с картошкой, забросили в допросную камеру, предварительно взяв анализ крови на токсины, я уже не был в этом так уверен. Громко звякнул замок, и я остался в темном помещении один напротив стола с направленной мне в лицо одинокой лампой. — Какого хрена вообще?.. — спросил я у звенящей пустоты. В ту же секунду снова щелкнул замок, дверь распахнулась, и в камеру влетел сержант Крюгер. Один. В этот самый момент я вновь ощутил дикую слабость и жар, ноги снова меня подвели, и я приземлился на жёсткий табурет у стола. — Имя, фамилия, год рождения! — рявкнул он, швыряя на стол папку с какими-то бланками. — Сержант Крюгер, вы чего? — сдавленно вопросил я. — За что я задержан? — Молчать! Вопросы тут задаю я. Имя! — Вы сказали молчать. Он так на меня зыркнул, что я прикусил язык. — Майер, Алиссен. Сорок т-третий. — Национальность! Место работы! — он не шутил. Это был настоящий допрос. — Мать — немка. Отец — не знаю. Работаю… С-сука, здесь я работаю! — я начинал паниковать. — Причину задержания назовите! — Давно это употребляешь? Где взяли? Кто дилер? Крюгер кинул на стол передо мной пакетик с маленькими желтыми капсулами — теми самыми, что приняли ребята в клубе. — Я не… Я никогда это не пробовал. — Да ну? — почти ласково спросил он, выгнув брови. Глаза же при этом сверкали холодной ненавистью. — У кого это изъяли, у того и спрашивайте. — Я тут причём? — с отвращением сказал я. Какой же он огромный по сравнению со мной. Грубая бандитская рожа, бесцветные глаза, некрасивый шрам на щеке. На шее вздулась вена, словно он изо всех сил держит себя в руках, чтобы… Чтобы что? Не прибить меня? — У твоих сраных дружков, — сухо бросил сержант после десятисекундной паузы, — большие родственники. Папаши приехали и забрали своих выродков, погрозив нам пальчиком. А вот тебе не повезло — то ли про тебя забыли, то ли тебе папик не достался — вот и будешь отвечать за них. Повторяю вопрос: где взяли эту дрянь, у кого? — Да не знаю я! Выпил пару стаканов, потанцевал, мне предложили эту хрень — я отказался… — «Все курили, а я рядом стоял», так? Тогда почему ты, мразь, на ногах не держался при задержании? — он так грохнул кулаком по столу, что я подпрыгнул на своём табурете. К горлу подступил неприятный ком. Я не знал, что ему отвечать. Я не понимал, что от меня хотят и как вообще выбираться из этого дерьма. Это все происходило словно не со мной. Казалось, что ещё чуть-чуть, и я разревусь как девчонка — от несправедливости и немного от страха. А ещё от того, что мой организм, кажется, сходил с ума: мне было чертовски хреново и гадостно, и при этом я осознавал, что нереально возбужден. — Плохо себя чувствовал, — хрипло сказал я. Как же убого это звучало. — Фритц. Я знаю, что не нравлюсь тебе… — Не нравишься — это ты себе польстил. Я ненавижу таких, как ты и твои приятели, — прошипел он. — Вы — паразиты. Богатые ублюдки, которые считают, что им все можно. Для которых не существует порядка, морали — ничего. Только бабки, которыми вы отмахиваетесь от нас и от закона. Ты знаешь, сколько сил было потрачено на то, чтобы не допустить поставок наркоты на Винтерру? Сколько людей отдало жизнь за то, чтобы граждане не травились всякой химией, как на Земле! Вы платите бешеные деньги за то, чтобы сюда уехать, а потом устраиваете здесь такой же рассадник… — Ты ошибаешься, — севшим голосом перебил его я. — У меня нет денег. Я приехал сюда трудиться так же, как и ты… — А в космопорт за тобой совершенно случайно приехала Сенатская машина, да? — вкрадчиво осведомился он. — Хватит ВРАТЬ! При этих словах он вскочил с места, пинком отодвинул от себя стул, обошёл стол и угрожающе навис надо мной, обдав терпким ароматом мужского парфюма и жаром своего тела. Я инстинктивно зажмурился в ожидании удара. *** Очнулся я в крайне неудобном положении, съёжившись в кресле собственного кабинета. Едва пошевелившись, застонал от боли и кулем свалился прямо на пол. Руки и ноги затекли, тело саднило и ломило, пустой желудок сводило от голода. Отчаянно хотелось пить. Я кое-как встал на ноги, не без труда выпрямился. Морщась от света, выглянул в окно, но офис был пуст. Откуда-то из глубины сознания выплыло, что сегодня, вероятно, суббота — оттого и нет людей. А я что здесь забыл?.. Я выполз из кабинета и бросился к автомату с водой. Залпом выпил один стакан, налил второй… А затем разглядел собственное отражение в зеркале позади автомата и едва не поперхнулся. Черт возьми, я был похож на пугало: взлохмаченные волосы свисали неровными прядями, лицо было бледным и осунувшимся, вокруг глаз — темные размазанные пятна от карандаша, футболка надета наизнанку, ширинка расстегнута… Поморщившись, повертел головой и обнаружил, что левая сторона шеи покрыта безобразными багровыми пятнами. Я оттянул футболку и увидел, что засосы (а это были именно они) спускаются ниже, к плечам и ключице. Дрожащими руками я поставил стакан в мойку, оперся о неё руками и зажмурился. Воспоминания о вчерашней ночи — эпизодические, туманные, словно в горячке, вяло просачивались в воспалённый мозг. Яркий свет лампы ослепляет даже сквозь зажмуренные веки. Я замер в ожидании удара… нависший надо мной Крюгер делает глубокий вдох, а затем медленно, судорожно выдыхает. Дальше картинки становятся ярче, при этом все более отрывочными и безумными, в их реальность сложно поверить: я оказался прижат к стене, а щетина его массивного подбородка царапает мне шею; мы сдираем друг с друга одежду, со стола летят папки с бумагами и лампа падает на пол, тени удлиняются и странно искажаются на стене и потолке; он раскладывает меня на прохладной поверхности стола, сжимает мои руки своими, как будто я мог сбежать. Но нет, я не мог; мало того — я не хотел. Я сел на пол у автомата с водой и хрипло засмеялся, потирая ладонью глаза. Я действительно хотел быть там. И хотел — это мягко сказано. Мне это было необходимо. Я вспомнил, как сам жадно обхватывал его коленями, и мое тело буквально раскрылось ему навстречу. Все напряжение последних дней будто бы высвободилось наружу, и я кричал, когда он входил в меня — кричал от облегчения, от боли и удовольствия одновременно — потому что ещё немного, и я бы сдох на месте от лихорадочного возбуждения. Крюгер был как машина: двигался жестко и беспощадно, а я… Думаете, я просил остановиться, быть помедленней? Как бы не так. Я будто был создан для этого. Я был гибок, податлив и стонал, как течная сука. Я позволял его большим сильным рукам сгребать себя в охапку и вертеть как угодно; я сам проявлял инициативу, я задавал темп, я седлал его, как животное, поворачивался спиной и выгибался так, как никогда не умел. Это было жестко, грязно, грубо, безумно, необъяснимо и нелогично, и длилось часов пять или шесть без остановки — пока от толчка чьей-то ноги лампа не разбилась, и допросная камера не погрузилась в кромешную тьму. И возможно именно тогда наши утомлённые тела сдались: последнее, что всплыло в памяти, это то, как я лежу на грязном холодном полу, а голова моя покоится на бедре Фритца Крюгера. Мой смех перерос в истерический, по щекам покатились слёзы. Вся боль, которую я не прочувствовал вчера ночью, обрушилась на меня сейчас: саднящая задница, стёртые в кровь о бетонный пол колени и локти, ссадины и ушибы от контакта с жестким столом и бетоном… Это была странная, безумная ночь, которая просто не могла случиться с такими людьми, как я и Фритц Крюгер, которая не имела разумного объяснения и оправдания в моих глазах. Тогда откуда это странное, необъяснимое чувство облегчения? До понедельника я провалялся дома в постели, апатично листая местные аналоги соцсетей, смотрел телек, ел и спал. Организм потихоньку приходил в себя, а я старался поменьше обо всем этом думать. За окном сыпал лёгкий снежок, а значит за пределами метеокупола бушевала настоящая буря. Я глядел на мрачное небо, на едва заметные полосы купола и гадал, как бы мы жили, не будь у нас этой хрупкой защиты. Свинцовые тучи быстро неслись по долине, цепляясь за острые скалы горного хребта, люди на улицах ускоряли шаг, поднимали воротники повыше и укутывались шарфами. А вот Дэнни с друзьями, вероятно, наслаждались своей тропической лагуной там, в той части города, где тонкие полосы метеокупола светились ярким желтоватым светом. Меня подмывало позвонить ему и напроситься в гости, чтобы погреться, но тут взыграло неприятное чувство некой обиды. Конечно, я не был ему близким другом и он не был мне ничем обязан, но тот факт, что они оставили меня в участке на произвол судьбы, не давал мне покоя. И хоть я каким-то образом, похоже, избежал ареста, ничего не меняло: между нами слишком большая пропасть, и я лучше буду сидеть в своём «холодном» районе и не соваться туда, где мне не место. По новостям передавали сюжет об очередном митинге напротив здания Сената. Несколько сотен горожан толпились у красивой стеклянной высотки и чего-то требовали. На плакатах и табличках, которые они держали в руках, надписи были в рамках новостной передачи замылены, и я даже не поверил своим глазам: на Земле царила полная свобода слова, потому что всем давно было насрать на государственность и протестные настроения граждан воспринимались как должное. Здесь же показали в общих чертах толпу, посетовали на то, что митинг мешает работе коммунальных служб и проезду автомобилей, а ведущая иронично предположила, что мусор протестующие за собой явно убирать не станут, и затем как ни в чем ни бывало переключилась на более насущные проблемы, вроде непогоды на горнолыжном курорте, из-за которой перекрыта часть трасс. Это сподвигло меня скоротать еще пару часов на поиски в Сети пабликов или каналов, в которых упоминалось бы что-то про недовольство жителей. К моему удивлению, мне пришлось искать очень долго: то ли протесты были вялые, то ли цензура работала оперативно и подчищала все спорные темы. Где-то внутри кольнуло неприятное тревожное чувство: не очень-то радовала перспектива провести всю оставшуюся жизнь в колонии, где власти что-то усердно скрывают и не дают людям высказаться. Затем мне пришло в голову поискать в сети что-то про Фритца Крюгера. Тут мне повезло чуточку больше: я нашёл несколько сводок о работе полиции, где фигурировал бравый сержант, затем заброшенную страницу в соцсети, где он не появлялся онлайн уже почти год. Я глядел на эту суровую, неприветливую физиономию и не мог поверить в то, что мы провели с ним ночь. По правде говоря, чем дальше, тем все это больше становилось похожим на бред сумасшедшего. У меня даже закралась неприятная мысль о том, что он всё-таки хорошенько меня стукнул там, в допросной камере, и мне все это померещилось… но, вспомнив про ощущения в теле, я быстро эту мысль прогнал. Как бы то ни было, то что случилось — реально. И я понятия не имел, что мне с этим делать. Хотел ли я его в данный момент? Скорее нет, чем да. Я сейчас вообще ничего и никого не хотел — лишь хорошенько отдохнуть перед новой рабочей неделей. Привлекал ли он меня? Я ещё раз поглядел на его мощную челюсть и очерченные скулы, окинул взглядом его крепкий, подкачанный торс, большие, истинно мужские руки и то, как уверенно он держал оружие на фотографиии. Пожалуй, да — привлекал. Но это не меняло тот факт, что у меня от него мурашки… в плохом смысле этого слова. В понедельник утром я придирчиво осмотрел себя в зеркало, оценивая масштаб бедствия, и решил, что эти синюшные пятна лучше спрятать от посторонних глаз. Для этого я обмотал свою злополучную шею какой-то темной повязкой, найденной в мамином шкафу, натянул вместо рубашки толстовку с объемным капюшоном и поплёлся на работу. В коридоре я почти сразу же почуял его запах. Внутри почему-то все похолодело. А вот и знакомая широкая спина мелькнула в коридоре впереди меня. Я, полный мрачной решимости, уверенно зашагал следом. — Фритц! — позвал я, стараясь придать голосу твёрдости. — А? — он обернулся и, увидев меня, окаменел лицом. Нехорошо… Я подошёл поближе и почему-то растерялся. Он, сжав тонкие губы в линию, безо всяких эмоций взирал на меня сверху вниз, в коридоре было шумно и людно, нас огибали и подталкивали, а я стоял и не знал, что сказать. У меня было много вопросов, но ни один из них я не решался задать вслух здесь. В голове вертелась какая-то глупость, вроде «Ты чем так вкусно пахнешь?». Естественно, такое я точно не собирался спрашивать. — Можно тебя на минуту? — спросил я. — Нет, — резко ответил тот. — Нет?.. — упавшим голосом переспросил я. — Мне некогда, — отрезал он и, развернувшись на все сто восемьдесят, дернул в сторону лифта. Я остался потерянно стоять посреди коридора, а внутри что-то болезненно защемило. Версия про то, что мне все произошедшее померещилось, уже не казалась такой неправдоподобной, как раньше. — Ну и пошёл ты нахер, — пробурчал я, уязвлённый до глубины души, затем поправил повязку на шее и направился в свой кабинет. Начало недели выдалось мрачным. В Городе творилось что-то странное: приказом Сената большую часть офицеров сослали «в поля». Как я тогда понял из разговоров обитателей полицейского управления, усилилось патрулирование окраин и объектов жизнеобеспечения Города из-за угрозы терактов. Как уже наверное поняли мои будущие читатели, знакомые с историей Винтерры, это было самое начало — зарождение Сопротивления. Конечно же, никто в Городе ещё об этом не подозревал, и я потихоньку занимался поручениями лейтенанта Рамиреса касательно организации хранения данных Полицейского управления, практически не вылезая из своего кабинета. Стол сержанта Крюгера, как и столы большей части офицеров, пустовал. В один из вечеров, когда я выходил из здания и уже собирался было идти домой, меня вдруг схватили за локоть и потащили в сторону высаженных вдоль парковки местных хвойных, напоминавших туи. Я сердито запротестовал, чисто по запаху определив в полумраке своего «похитителя». К моей досаде, едва я понял, кто это, внутри что-то подозрительно сладко заныло. — Что такое? — осведомился я, когда меня наконец отпустили. Мы стояли у патрульной машины, залитой ярко-синим лунным светом. Сержант Фритц Крюгер молча кинул на капот какой-то листок. Я хмуро взглянул на него, но даже света обеих Винтеррских лун не хватило, чтобы разглядеть написанное. Какая-то табличка. — Результат анализа твоей крови на наркотики, — сухо произнёс Крюгер. — Отрицательный. — Какая неожиданность, — ледяным тоном ответил я. — С допросами, значит, покончено? — Выходит, так, — угрюмо сказал он. — Ты имеешь право предъявить обвинение. Я задумчиво закусил губу. Я не видел его лица, лишь окаймленный лунным светом силуэт. Он облокотился задом о капот машины и смотрел куда-то в сторону. — Не буду, — сказал я и с вызовом посмотрел на Крюгера. Тот, не глядя на меня, молча кивнул. Я уже развернулся было, чтобы уйти, но он вдруг рванулся за мной и перегородил мне путь, так что я по инерции влетел щекой в полицейский значок на его груди. — Стоять, — процедил он, и я замер, испуганно уставившись ему в лицо. Мы снова оказались критично близки друг к другу и, наконец, встретились взглядами. И вновь внутри меня вспыхнуло необъяснимое желание, напомнившее о пятничной ночи. Я привстал на носки, с силой притянул его за шею к себе и мазнул своими губами по его крепко сжатому рту. Фритц схватил меня за плечи, и мне уже было показалось, что он ответит на поцелуй, но вместо этого он грубо отстранил меня и продолжал удерживать на расстоянии вытянутой руки. — Я не знаю, что со мной происходит, когда ты рядом, — сквозь зубы проговорил он, — но если ты не прекратишь… Он не договорил, но все и так было понятно. Я покорно кивнул и сделал шаг назад. — Тогда что тебе еще нужно? — Запись с камеры в допросной, — сказал Фритц. — Если ты не будешь предъявлять обвинение, их лучше стереть. Я со своим доступом это сделать не смогу. А вот ты — сможешь. Заметаем следы, значит. При мысли о том, что нас всю ночь снимала камера наблюдения, у меня вырвался нервный смешок. Фритц Крюгер подозрительно покосился на меня, но я быстро взял себя в руки и просто сказал: — Идём. Фритц повёл меня обратно к допросным камерам, но я направился к себе в кабинет. — Все можно сделать и с моего компьютера, — объяснил я в ответ на его недоуменный вид. Тот, глубокомысленно двигая подбородком и скрестив руки, облокотился о дверь с внутренней стороны. Как надзиратель, черт возьми. Огромный, молчаливый надзиратель. В офисе почти никого не осталось, и свет горел только в дальнем углу, а в моей каморке и подавно царил полумрак, разбавленный лишь голубоватым светом монитора. Найти нужный файл оказалось делом несложным. Сложнее оказалось его открыть, чтобы вырезать из общего хронометража наше пребывание внутри допросной. Это было просто капец как неловко! Я поморщился, ощущая на своей спине тяжёлый взгляд бледно-серых глаз. — Какие-то проблемы? — вкрадчиво поинтересовался сержант Крюгер. — Ну если тебе привычно смотреть на порно с собственным участием, то мне вот как-то не очень, — смущённо признался я. Тот что-то неразборчиво хмыкнул, а я всё-таки открыл файл, убавив звук до минимума. Вот из камеры увели предыдущую жертву пятничной облавы, а затем в кадре оказалась моя потерянная фигура, и тут я нажал на паузу и покосился на Фритца. — Как стирать? Целиком или частично? Тот оторвал спину от двери, подошёл и наклонился ко мне, облокотившись локтями о стол. И снова я ощутил, как заряжен воздух между нами, эти несчастные тридцать сантиметров, словно пронизанные электрическими разрядами. И снова мурашки. Я судорожно вдохнул. Это просто какая-то дичь. Я ещё никогда ничего подобного не испытывал. — Часть допроса оставить, — скомандовал Фритц, — а ту часть, где начинается беспредел, вырезать до самого конца. — Беспредел, — скривился я, стараясь не глядеть на раскадровочную ленту внизу экрана и на два недвусмысленно сплетённых тела на ней. — Есть иное определение? — он вопросительно выгнул брови. — Нет. А вообще, это прогресс, — заметил я. — Мы разговариваем, а не орем друг на друга. — Я ошибся по поводу тебя, — сказал он сухо. — Навел справки и понял, что ты не один из них. Приятель сына сенатора Беккера, так? Я закатил глаза и устало провёл ладонью по своему лицу. — Можно сказать и так… Я пытался сказать это намного раньше. Мы познакомились на корабле по пути сюда. Крюгер постучал пальцем о монитор, напоминая о том, что пора вернуться к делу. Я промотал кадры, где вяло огрызался на вопросы Фритца, а затем дошёл до места, где он навис надо мной, а я трусливо зажмурился. — Вот здесь, — сказал Фритц. И в три клика я удалил остаток видео. — Вот видишь, не так уж и страшно, — ухмыльнулся Крюгер. Надо же, он умеет улыбаться! — Как будто ничего и не было, — тихо сказал я, выключая компьютер. Кабинет и мы вместе с ним погрузились во тьму. Я почувствовал, как на мой затылок легла горячая шершавая ладонь, а другая рука сгребла меня за подбородок и настойчиво притянула к себе. Это был жёсткий, колючий поцелуй. Запрокинутая шея заныла, и я приподнялся со стула, чтобы было удобнее; руки Фритца опустились ниже, сорвали с моей шеи повязку, забрались под футболку и ремень джинсов, сжимая и царапая кожу на боках и бёдрах. Из моей груди вырвался тихий стон, и я принялся воевать с молнией на его оттопыренных на уровне паха брюках. В ту же секунду в офисе вспыхнуло освещение, и я прикрыл глаза от ударившего сквозь окошко луча света. Кто-то быстрым шагом пронёсся мимо моей каморки, хлопнул дверью и мы услышали, как недовольный голос лейтенанта Рамиреса за стеной принялся громко вещать по аудиосвязи: — Вызывай всех, срочно! Вернера, Джексона, Крюгера и Рудковского в первую очередь! Военные уже подтягиваются, нам нельзя отставать. Да, снова забастовка. Рудники Северо-Запад. Остальное на экстренном собрании через тридцать минут. Все, шевелись! В здании забегали, захлопали дверьми. Где-то за окном тревожно завыла сирена. — Алиссен, иди домой, — холодно проговорил Фритц, напряженно вслушиваясь в речь дежурного, который поочерёдно вызывал весь офицерский состав. Я с тревогой всмотрелся в него. Тот весь подобрался, напрягся, и лицо его приняло обычное сосредоточенное хмурое выражение. Ни следа былого возбуждения, разве что рука его все ещё по-хозяйски лежала на моей пояснице. Но и ее он тут же убрал. Я понял, что дело серьезное. Тут же запищал его коммуникатор, и он, отвернувшись, принял запрос. Я напоследок поглядел на его широкую спину, на прямую шею и покрытый короткими жесткими волосами затылок — а затем выскользнул из кабинета прочь. Навстречу мне спешили офицеры полиции, к парковке подъезжали патрульные автомобили. Повсюду царила тревожная суматоха. «Алиссен, иди домой». От этих слов у меня внутри что-то болезненно защемило. Их невозможно было ослушаться. А ещё — он впервые обратился ко мне по имени.