Первые из нас

Сопротивление разрасталось подобно раковой опухоли. То тут, то там вспыхивали протесты, кто-то не выходил на работу, где-то отключали электричество, переставал работать общественный транспорт… В Городе прошла волна массовых увольнений и депортаций на Землю. Даже по новостным каналам уже не избегали этой темы: показывали горящие машины, пустые полки супермаркетов и кучи мусора на улицах. Говорили о какой-то террористической группировке, покушающейся на свободу и ресурсы жителей колонии, на подрыв власти и правопорядка. После увольнений и угрозы депортации беспорядки чуть поутихли. Полицейское управление работало в усиленном режиме, офицеры, злые и уставшие, едва ли не ночевали на посту. По утрам я проскальзывал себе в кабинет, слыша по пути, как ночью кого-то разгоняли и арестовывали, как снова не спали двое суток и о том, что пора бы запросить пополнение состава с Земли. — Ну вот смотрю я на них и не понимаю: вроде умные люди, врачи, акушеры! А все туда же. Статистика у них, видите ли, не бьется. Тайные заговоры правительства, понимаешь. Откуда у людей такая чушь в головах? Ладно рабочие на рудниках — у них там ад, духота и грязища, а этим что не так? — Лейтенант говорит: арестовывай и на депортацию, а я прихожу — там запуганные очкарики сидят, в компьютер свой тычут. Ну какие из них террористы?.. — У сына в школе проблемы, а я тут завис с отчётами… Они думают, у нас личной жизни нет? — Моя беременная, плохо ей, а тут клиника закрылась… Персонал поувольняли! — Хоть ещё одну тюрьму строй. И так по десять тел в камере! Бездари… — Стадо нытиков. На Землю сослать и пусть там херней страдают и на митинги ходят. — Народ с ума посходил. Видал, что Крамер писал в блоге про опыты на младенцах? Вот ведь чушь. И ему верят! Лично шею бы свернул при аресте… — Всем на построение!!! Приказы не обсуждаются! Город гудел, как растревоженный улей. Пару раз из окон квартиры я видел, как в научный городок наведывались военные или полицейские, кого-то выводили из собственных домов и увозили в неизвестном направлении. Пока Город зловеще переваривал все эти события (я постарался обрисовать их максимально кратко, господа биографы!), голова моя кружилась от беспорядочно переполняющих ее мыслей. Сержант Фридрих Крюгер, Фритц! С того самого момента, как его отправили на стычку в Рудниках, я его практически не видел. Мельком из окна на плацдарме перед Управлением, краем глаза в коридорах, едва улавливал носом знакомый запах туалетной воды в лифте… Меня распирало от чувства незавершённости после нашей последней встречи, словно должно было быть сказано или сделано что-то важное — но так и не случилось. Зачем это все мне было нужно? Неужели лишь потому, что мне понравилось с ним трахаться? Почему меня необъяснимо тянуло к этому типу, что за наваждение такое? Моя тактика «не думай о проблеме, и она исчезнет» не работала: проблема мне снилась, грезилась и ощущалась, тело сладко ныло от воспоминаний о ночи в камере и эпизоде в моем кабинете. А ещё мучительно любопытно было, думает ли он обо мне так же часто, как и я о нем? Или это лишь мои трудности? Можно было бы как разумный взрослый человек написать или позвонить ему, назначить встречу и поговорить, но кто сказал, что я в те годы вёл себя, как взрослый и уж тем более — разумный? Поэтому я застенчиво полагался на случай, который снова столкнул бы нас и мы как-то сами собой продолжили бы общение с того момента, как закончили. Таким образом прошло несколько тревожных недель с той самой ночи в допросной камере. Однажды я всё-таки не выдержал и, с трудом выждав конца рабочего дня, буквально подкараулил Крюгера у выхода. Ждать мне пришлось ни много ни мало, а два часа. Желудок уже сводило от голода, колени начинало потряхивать от усталости. Тот держал в руках какую-то кучу бумаг, выуживая оттуда непослушные листки и одновременно что-то кому-то втолковывал по телефону, при этом воровато оглядываясь. Пока он бился с входной дверью, пытаясь подцепить ручку локтем, я вышел из тени коридора и тихонько позвал его по имени. Тот вздрогнул, сердито обернулся и, увидев меня, застыл. — Перезвоню, — буркнул он в телефон, и в груди у меня что-то обрадованно затрепетало. — Слушай, Фритц, я хотел… — Вот ты-то мне и нужен! — азартно произнёс он, выронив часть бумаг. Я даже ушам не поверил. Нужен! Бросился помогать подбирать бумаги, но от его головокружительного аромата лишь неловко присел на пол и нервно улыбнулся. Тот, казалось, не заметил моих нелепых движений, одной рукой сгрёб в охапку листки, а другой схватил меня за руку и потащил в глубь коридора. Я послушно бежал следом с глупой улыбкой на лице. Вот и все, а я так боялся сделать первый шаг! — Слушай, Алиссен. — Он понизил голос до шёпота, и тон его был скорее деловитым, чем приветливым. — У меня к тебе дело. Ты ведь дружишь с доступами к серверу? — Ага, — кивнул я. — Это же моя работа. Крюгер коротко кивнул. — Во-от. Тут такое дело… — он подвигал подбородком, словно раздумывая, как это лучше преподнести. — Ты очень мне поможешь, если вытащишь для меня пару файлов. Из тех, что не в общем доступе Управления. Я тупо смотрел на него, смысл слов не сразу дошёл до моего сознания. Какие-то файлы, доступы… А, че? — Ты меня слышал? — с подозрением осведомился он. Я снова кивнул. Разочарование горько разливалось в груди, словно чаша с ядом. Я видел, как раздуваются его ноздри, как крепко сжаты пальцы на папке с бумагами, как играют желваки на покрытых жёсткой щетиной скулах. Он был напряжен, холоден и непробиваем. И, кажется, терял терпение. — Можно попробовать, — произнёс я. — Не обещаю, что получится. — Это не какие-то секретные архивы, — авторитетно сказал он. — Распоряжения Сената, которые нам передаются уже в отцензуренном виде. А для лучшего понимания сложившейся ситуации хотелось бы увидеть их лично. — Ну, пошли, — я пожал плечами, развернулся и поплёлся к себе, испытывая легкое дежавю. О том, чтобы отказать, даже и мысли не было: мне лишь хотелось побыть с ним рядом — любой ценой. Да и он, как-никак, блестящий полицейский… Наверняка его просьба во благо общего дела. Пусть и не совсем законная. Как и в прошлый раз, мы сидели вдвоём в кабинете, и я каждой частичкой тела ощущал его присутствие рядом. Он терпеливо ждал, а затем, получив желаемое, придвинулся к экрану и увлечённо забегал по нему взглядом. Краем глаза я разглядел какие-то сводки, таблицы, чьи-то фотографии… Все это было мне неинтересно. Я хотел что-то сказать, что-то сделать, но его широкая, прямая спина, к которой так хотелось прижаться лицом, была похожа на бетонную стену. И я с таким же успехом мог бы приласкаться к забору. — Фритц?.. — М-м? — Как у тебя дела вообще? Я давно не видел тебя на работе. — А? — он лихорадочно скроллил файлы, что-то выписывал себе на листок. Затем взял телефон, сделал пару снимков и прижал его к уху, уже набрав чей-то номер. Мой вопрос остался висеть без ответа. Он был здесь совсем некстати, так же как и я сам. Фритц с кем-то тихо и серьезно переговаривался: «Так и знал, что никакого централизованного командования там нет. Они и сами не знают. Да, я посмотрю. Нет, пока тихо. Я сказал: нет! Ещё рано…» Потоптавшись с минуту у двери, я закрыл ее за собой и поплёлся домой. Холодный ветер нещадно трепал мне волосы, а я, чувствуя себя полным идиотом, шмыгал носом и смахивал с лица дождевые капли. В квартиру я заполз с ощущением, что несколько основных показателей моего организма одновременно пробили дно: бодрость, сытость и настроение. Я скинул с себя верхнюю одежду и устало привалился к дверному проему гостиной, не зная, куда кинуться в первую очередь: в ванную, к холодильнику или на диван. Победил холодильник. Выудив пару кусков позавчерашней пиццы, я бросил их в микроволновку, а сам на автомате включил новостной канал. Показывали очередной митинг. Камера выхватывала из толпы случайные лица, строила какие-то странные ракурсы, подолгу снимала блики на оружии кого-то из полицейских. Вдруг в кучке протестующих я разглядел знакомые лица: мамина коллега Элизабет и ее долговязый приятель! Она что-то гневно выкрикивала, обращаясь к обращённым к ним щитами полицейским. Я так увлёкся новостями, что перегрел пиццу, и сыр растёкся по всей тарелке. Неприятно кольнула совесть: ведь я так и не занялся ее просьбой. Надо бы при встрече спросить, против чего бастуют-то. А то я варился в каком-то своём микро-мире «работа-дом» и практически ничего больше не видел и ни с кем не общался. Горячий чай и кусок черствой (пусть и размягченной) лепёшки с сыром чуточку помогли восстановить сытость и бодрость, поэтому по свежим следам я решил всё-таки достать мамин ноутбук и поковыряться в нем. Перед глазами все ещё стояло красное от напряжения лицо Элизабет. Эта хотя бы сказала «пожалуйста», когда попросила об услуге. Не то, что… Нет, о нем я думать сейчас точно не хотел. Иначе психану и расколочу что-нибудь. Экранчик пискнул и загорелся. Вспыхнуло приветствие, а затем появился рабочий стол с аккуратно расставленными вдоль краев папками. В папке «работа» была вся мамина жизнь: по годам расписанные исследования, какие-то архивы, бесконечное количество литературы, и в том числе составленная ею лично энциклопедия с каталогом местной микрофауны. Я пробежал взглядом по многочисленным фотографиям крошечных рачков и улиток, рыбок и моллюсков, так похожих на Земных. Мама изучала и описывала эту живность с тех самых пор, как два с лишним десятка лет назад прилетела сюда в составе первой экспедиции. Даже когда она вернулась на Землю, родила меня и воспитывала, вырываясь сюда раз в пару лет в длительную командировку, душой она оставалась на Винтерре. Где же эти зашифрованные архивы? Элизабет думала, что я буду рыться по всем маминым рабочим папкам? Да здесь же настоящий хаос — по крайней мере для человека, далекого от биологии. «Эти ракообразные не имеют столь ярко выраженный половой диморфизм, какой мы привыкли наблюдать у похожих видов на Земле. Альфа-особи более крупные и жизнеспособные, и именно они являются главным двигателем эволюции. Омега-особи, помимо аналогичного набора органов репродуктивной системы, имеют дополнительный яйцевой мешок, в котором вырабатываются зачатки яиц, оплодотворяемых впоследствии альфа-особью. При этом одна омега-особь не может оплодотворить другую омега-особь; наличие у нее репродуктивных органов, аналогичных альфа-особям, носит скорее рудиментарный характер, чем практический. Подробнее об этом феномене см. том 6, раздел 10 «Особенности размножения микроорганизмов Винтерры». Я сделал страшные глаза и закрыл страничку. Ни черта я в этом всем не смыслил! Какие-то альфы, омеги, половой диморфизм и прочие ругательства. Все, что я помнил из маминых рассказов, это то, что планета переживала какой-то очень жёсткий ледниковый период, и вероятно из-за этого вся уцелевшая живность здесь имела «мужской» пол, как более приспособленный к суровым условиям. Только одни самцы были реально самцы, а вторые могли играть роль самок, хотя имели тот же набор органов. Для чего они им были нужны — загадка. Для удовольствия, наверное. В общем, для моего неподготовленного мозга это было слишком сложно. Зато я умел настраивать параметры поиска, поэтому найти запароленный архив с нужным расширением не составило особого труда. Я нажал на него, и, конечно же, высветилось окошко с просьбой ввести пароль. Я потыкал на всякий случай все то же самое, что уже наверняка перепробовала Элизабет: имена, даты, менял регистры и способы написания. Естественно, ничего из этого не подошло. Я закатил глаза. Это занятие было таким же бессмысленным, как поиск иголки в стоге сена. Взгляд мой упал на папку с названием «фотки». Чуть поколебавшись, я открыл ее, машинально пролистал несколько фотографий. В основном там был я вперемешку с местными пейзажами. Кажется, мама сохраняла себе все, что я высылал ей с Земли… На одном из изображений я остановился. На нем была моя улыбающаяся физиономия, а рядом она — хрупкая красавица-брюнетка в очках с чёрной оправой и с неизменной растрепанной гулей на макушке. Моя мама. На фото мы вместе на моем выпускном в Высшей школе. Я самодовольно ухмыляюсь из-под длинной косой челки, а мама, прикрыв мокрые от счастья глаза, обнимает меня за плечи. Ровно через два дня после того, как было сделано это фото, она улетела на Винтерру, и больше нам не суждено было увидеться. Я должен был прилететь сюда через два года стажировки на Земле, чтобы меня без проблем взяли на работу… Но этот процесс ускорился из-за ее внезапной кончины. Тромбоз. Это случилось так недавно, и в то же время, было ощущение, что прошла уже целая жизнь. Целая вечность без неё, без ее улыбки и ласкового голоса, который всегда придавал мне силы жить и двигаться дальше — пусть и зачастую сквозь миллиарды километров. Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, я оглядел комнату, словно оказался здесь впервые. Мои вещи валялись вперемешку с мамиными; ее портрет по-прежнему стоял на тумбе возле кровати, но я был так занят и так вымотан в последнее время, что перестал его замечать. И небольшая аккуратная ваза рядом — ее прах. Я схватил его, прижал к себе и неожиданно для самого себя разрыдался. Оно вырвалось само, а я сидел и ничего не мог поделать: руки дрожали, слёзы лились ручьём, а в груди словно разверзлась едва затянувшаяся рана, и она дико, невыносимо болела. Я прижимал к себе урну, словно пытался заткнуть ею эту рану, и хрипло шептал о том, как мне ее не хватает и как, черт возьми, мне было одиноко в этом новом мире! Через какое-то время, окончательно обессилев, я и уснул — в слезах, соплях и в бесконечной жалости к самому себе. *** — Алиссен, мне правда так стремно от того, что случилось в клубе! — Дэниел виновато ерзал на сиденье. — Знал бы, что Роб принесет с собой эту дрянь, не стал бы тебя с собой тащить. Сильно тебе досталось? — Выжил, как видишь, — я невесело усмехнулся. Досталось мне в ту ночь будь здоров, только не в том смысле, в каком он спрашивал. Мы сидели в уютной китайской кафешке и ждали свой заказ. Сообщению от Дэниела я удивился, но был ему очень рад — особенно когда тот пригласил отведать какую-то дико острую лапшу. — Понимаешь, Роб решил, что это ты донёс копам на нас, — понизив голос, продолжил Дэнни. — А тебя, типа, забрали с нами для прикрытия… — Какой бред, — проворчал я. — Во сне я, что ли, им доносил? Меня вырубило почти сразу же. — Да понимаю, что бред! — горячо согласился Дэнни. — Только мы же все пьяные были, да ещё и под кайфом не особенно соображали. — Ладно, забей, Дэн, — я вяло пихнул его в плечо. — Все это уже в прошлом. Как там у тебя дела с Адель? Тот покраснел и принялся усиленно чесать затылок, глядя куда-то в сторону. — Не отвечай, если не хочешь, — прибавил я. — Я просто спросил. — Да не, не в этом дело… Она спрашивала меня о тебе пару раз. — Да ладно? Вот черт. — И отец спрашивал. Мне влетело за тот раз… а потом за то, что я ничего ему про тебя не сказал. — Почему? Какая ему разница? — Не знаю, — пожал плечами Дэнни. — Может, по старой дружбе с твоей мамой. Моя вот каждый раз бесится, когда он упоминает Лиану Майер. Такое ощущение, что ревнует. — Забавно, я вот от своей ничего о твоём отце не слышал. А что он говорит об этой всей протестной движухе? Дэниел неопределенно махнул рукой. — Говорит, что в любом обществе всегда найдутся недовольные. Колонии всего несколько лет, понятное дело, что отдельные слои населения будут неудовлетворены. Сенат выслушает представителей профсоюзов, открыты пункты приёма горожан. Каждый может оставить жалобу и получить на неё ответ. — Дэн, я работаю в полицейском участке и много чего слышу. То, что творилось, не похоже на выслушивание граждан — скорее на затыкание ртов. Тот лишь пожал плечами, типа, «за что купил, за то и продаю». Подошёл официант и вручил нам по огромной миске лапши. Я открыл крышку, и в лёгкие проник необычный пряный аромат. Рот тут же наполнился слюной, а вот желудок как-то подозрительно сжался, и к горлу подступил ком. — Все нормально? — спросил Дэнни, покосившись на меня. Его губы уже были вымазаны коричневатым соусом, и я вдруг понял, что мне срочно нужно бежать в туалет. — Я сейчас вернусь, — выдохнул я и, стукнувшись об угол стола, выбежал из зала. Спустя несколько минут, умытый и с дрожащими от слабости коленями, я вернулся за столик. — Алиссен, что с тобой? — спросил Дэниел с непривычной для него серьёзностью. — Жрать хочу, — раздраженно ответил я, разрывая пакетик с палочками. — А я подумал, что от вида еды тебе стало плохо… Без обид, но выглядишь ты неважно. И вообще… — он совсем смутился и речь свою произносил, гипнотизируя тарелку. — Ты изменился за то время, что мы не виделись. — Да ну? — я мрачно жевал лапшу. Было неплохо, невзирая на то, что мой пустой желудок пару минут назад вывернуло наизнанку в туалете. Пожалуй, больше не стоило доводить себя до такого голода. Дэнни же не унимался и продолжал гнуть свое. — Грустный какой-то стал и бледный. Раньше казался более… уверенным в себе, что ли. Вот я и подумал, вдруг что-то случилось. Влюбился, например? Я застыл с поднесёнными ко рту палочками. Такой проницательности от этого парня я ожидал меньше всего. И очень не хотелось выглядеть перед ним слабаком. Но, кажется, уже поздно. Наверное, я действительно сдал за последнее время, если это так уж бросается в глаза. А надевать на себя маску самоуверенности становилось все сложнее и сложнее, когда тот, о ком ты день и ночь думаешь, совсем тебя не замечает. И, к тому же, перестал появляться на работе. Я даже слышал, как лейтенант Рамирес говорил об увольнении сержанта Крюгера, если тот в ближайшее время не объявится. А ещё я боялся, что с ним что-то случилось: например, попался на растерзание толпе протестующих… Но в последние дни в Городе царило затишье — в отличие от моей души. — Угадал, — Дэнни авторитетно кивнул головой. Я устало прикрыл глаза и нехотя подтвердил его догадку. — Угадал. «Бум-м-м!» Снаружи вдруг что-то оглушительно громыхнуло. Стёкла в окнах угрожающе загудели, за соседним столиком испуганно вскрикнула женщина. — Это что было? — округлил глаза Дэн. — Похоже на взрыв, — сказал я, напряжённо всматриваясь в даль освещённой неоновым светом улицы. Ни черта не было видно: только испуганные люди, в панике оглядывающиеся по сторонам. В ту же секунду раздался ещё один хлопок, и окно над нашими головами лопнуло. — Алиссен! — крикнул в испуге Дэниел, когда я на каком-то инстинкте отпихнул его от обрушившейся на сиденье стеклянной массы. Кричали посетители, кто-то кинулся на пол и забился под столы. Я, схватив приятеля за руку, бросился из ресторанчика прочь на улицу, которая вдруг резко опустела — но это было обманчивым впечатлением, потому что бродившие по ней до этого люди кинулись прятаться к зданиям и жались к деревьям, не понимая, с какой стороны ждать угрозу. Откуда-то с соседнего квартала доносился нестройный гул тысяч голосов, хлопки и взрывы. Натужно выли сирены. — Что происходит? — прошептал я, озираясь. Сзади сдавленно ойкнул Дэниел: кажется, я слишком сильно сжал его руку. — О, извини, — я поспешно отпустил его, и он тоже бросился к дереву, к кучке других испуганных людей. Любопытство или интуиция потянула меня вглубь, в Центр, к Сенатской площади, откуда и слышался шум. — Куда ты? — окликнул меня Дэниел, но я не стал оборачиваться в надежде, что у того хватит мозгов сесть в машину и поехать домой. Ведомый непонятным чувством, словно мотылёк к фонарю, я направился к площади, обходя припаркованные машины и осторожно выглядывающих отовсюду людей. — Что там творится? Кто-нибудь знает? — Мария! Мари-и-ия!.. — Митинг какой-то… Только народу в этот раз — тьма. Половина города на площади, не иначе! — Ребят, я иду! Вы с нами? — Мария!!! — Началось… — Слышали, как жахнуло?! Все стёкла повылетали! Кому ущерб предъявлять? — Может, сейчас, наконец, Сенат зашевелится… Меня толкали, оббегали, пытались оттеснить; но я всё-таки попал к Сенатской площади и открыл рот, едва осознав масштаб увиденного. Тысячи… нет, десятки тысяч горожан столпились на огромной площади перед зданием Сената, толпа гудела и качалась, над головами летали беспилотники, светили ввысь прожекторы и надсадно ревели усилители. Творился какой-то неописуемый хаос. — …обманывали нас! Преступный захват власти! Они нам — не нужны! Толпа взревела. — Не нужны! Снова рёв тысяч голосов. Я завертелся, с высоты своего скромного роста пытаясь сориентироваться в пространстве и разглядеть, откуда доносился голос оратора. Гигантский экран в углу площади замерцал и вдруг загорелся. На нем высветилась самодельная сцена с трибуной, подсвеченная несколькими прожекторами. Изображение было нестабильным, мигающим, и я догадался, что управление экраном перехватили только что дистанционно, вероятно, сами протестующие. На трибуне стояли несколько человек в штатском, один из них надрывался, выкрикивая слова, которые охотно подхватывала толпа. А подле оратора, сурово оглядывая толпу, стоял… Фритц! Сердце мое болезненно ухнуло куда-то вниз, я одновременно испытал какое-то облегчение и ужас. Черт возьми, что ты там делаешь, Фритц?! — Они считают, что все рычаги власти у них руках! Но! Глядите на этого человека! — выкрикивающий речь мужчина положил руку на плечо Фритца. — С нами полиция! Среди полицейских тоже есть порядочные люди, которые больше не могут оставаться слепыми и поддерживать власть! — У-у-у!!! — заревела толпа, когда Фритц Крюгер демонстративно засунул руку в нагрудный карман, вытащил свой полицейский значок и продемонстрировал его. Открыв рот, я завороженно глядел на экран, продолжая инстинктивно двигаться куда-то вперед. — С нами — учёные! Которым не дают заниматься исследованиями! Которым пытаются заткнуть рты! — он положил руку на плечо женщины, которая в свою очередь, помахала толпе рукой. — С нами — все вы, уважаемые граждане Винтерры! Свободной Винтерры! Винтерры, которую мы с вами построим своими руками! — А-а-а!!! Где-то совсем рядом громыхнул выстрел, и я шарахнулся в сторону от неожиданности. Толпа продолжала кричать, но уже не так стройно и торжественно, как несколько секунд назад. Где-то совсем недалеко начиналась какая-то непонятная потасовка. Раздавались панические голоса, слышались выстрелы. — Военные! Это военные! — закричал кто-то над самым моим ухом, и несколько человек бросились врассыпную. Со стороны стрелявших я с ужасом увидел приближающуюся колонну военной техники. Медленно и неумолимо на нас надвигались броневики, а параллельно — цепочка солдат вперемешку со спецназом, выставив перед собой щиты и размахивая дубинками. Люди разбегались прочь. Меня тут же подхватило движение толпы и стало оттеснять к центру площади. Поднялся невообразимый шум, оратор продолжал что-то вещать со сцены, над нами роились дроны, где-то шумел вертолёт, что-то снова оглушительно взорвалось… Совсем рядом затрещала автоматная очередь, и отчаянные крики усилились; краем глаза я увидел ту самую сцену и то, как толкавший речь рухнул, как подкошенный, с простреленной грудиной. Остальные заметались, пригнувшись от пуль, и нырнули в толпу. — Фритц! — заорал я во всю глотку. — Фри-итц!!! Я не надеялся, что он услышит меня в этом адском шуме — да я и сам не слышал собственный голос. Меня отнесло ещё ближе к сцене, и я отчаянно метался и подпрыгивал в попытке разглядеть его в трепыхающейся и озлобленной массе людей. Где-то совсем недалеко я вдруг услышал, как знакомый яростный голос зычно отдает команды. — Оттесняй, оттесняй! Р-равняйсь! За мной! А-атставить! Оттесняй и назад! Все назад!!! — Фритц! — сдавленно крикнул я, из последних сил бросаясь на голос, продираясь сквозь осатаневшую беспорядочную толпу, получая локтями в лицо, в бока, уворачиваясь от летящих кирпичей и инстинктивно прикрывая голову. Я успеваю заметить, как Фритц схватывается с одним из спецназовцев, забрав у того щит, при этом что-то орет и пытается (довольно безуспешно) организовать бегущую толпу. Я, тяжело дыша, останавливаюсь в десятке метров от него и чувствую, как что-то громадное, тёмное и тяжелое словно бы спускается с неба и накрывает меня: я больше не могу вздохнуть, в глазах рябит, в ушах нарастает странный шум… Спустя мгновение я теряю сознание и стремительно падаю навстречу усыпанному осколками асфальту.