Первые из нас

— Доктор, можно вас на пару слов? — обратился я к экрану после очередной видеоконференции, пока собеседник не отключился. — Да? — пожилой мужчина в белом халате близоруко сощурился и всмотрелся в мое лицо. — Может, вы мне что-то посоветуете? — я понизил голос. — У меня странное самочувствие в последнее время. Когда я голодный, меня сильно мутит, особенно по утрам. Как только поем — сразу становится легче. Но мне совсем не хочется есть, когда так тошнит! А ещё от вида некоторых продуктов прям воротит. Да что там от вида… Стоит мне, например, подумать о мясе — сразу тянет блевать. Что это за хрень такая? Доктор хмыкнул, подвигал подбородком, ещё раз внимательно взглянул в экран. — Вы сейчас мне описали классическое проявление токсикоза. Скажите, пожалуйста, у вас, наверное, жена или подруга беременны? — Чего? — озадаченно переспросил я. — Нет, у меня никого нет, тем более беременных. — Хм… Вообще в окружении беременных нет? — Нет! — Значит, не синдром кувад. Это было бы гораздо проще. А так я бы посоветовал обследоваться. Это может быть как нарушение работы ЖКТ, так и психоневрологическое проявление. К сожалению, дистанционно я вам не помогу: лучше приехать в нашу клинику. Правда, из-за забастовок мы принимаем только экстренных больных… Но мы что-нибудь придумаем. — Черт… Ладно, я постараюсь как-нибудь. Спасибо. С несчастным видом я отключил видеосвязь. Токсикоз, мать вашу. Очень смешно. Я опустил голову на стол. Нужно было собрать все барахло, отключить и расставить по местам. Сил не было совершенно: как будто где-то внутри сели батарейки… Кое-как я закончил возиться с оборудованием и потащился в туалет. Там, как обычно, расстегнул джинсы, машинально глянул вниз, чтобы убедиться, что попаду куда надо, и вдруг застыл. То, что я принял за складку на старой футболке Фритца, в которую был одет, слегка закрывало обзор, и я попробовал привычным движением ее одернуть. Однако это была вовсе не одежда: обзору помешал мой собственный живот, странно выпятившийся в районе пупка. Я непонимающе нахмурился и провёл по нему рукой. Спешно отлил, кое-как застегнул ширинку (с каких пор это стало так сложно?) и подошёл к зеркалу у раковины. Затем задрал футболку и уставился на живот. Уж не знаю, что я ожидал там увидеть. Покраснение? Синяки? Просвечивающую сквозь кожу опухоль? Я не мог так отожраться на привезённой в Штаб еде. Это было невозможно! Тем более с этим долбанным пищевым расстройством, из-за которого теперь ел в разы меньше. Я вспомнил, что у дрыщей тоже может вырасти пивное пузо, и с отвращением принялся себя щипать, пока сердитый внутренний голос (почему-то это был голос Фритца) не напомнил, что пиво и вообще алкоголь я в последний раз видел месяца четыре назад. Я повернулся боком и поглядел на два отчетливых кубика пресса под рёбрами и на то, как пониже них живот странным образом округляется между чуть выпирающими тазовыми костями. Нет. Если мой вес и изменился за последнее время, то только со знаком «минус». Остаётся только неведомая проблема со здоровьем. Почему-то упорно казалось, что она была связана с моим отвратительным самочувствием и аппетитом. Я ещё раз ущипнул живот и сморщился от боли. Ни грамма жира. Только тонкая натянутая кожа и тугие мышцы под ней. Тревога накатывала липкими, холодными волнами. Меня снова замутило, и я закашлялся, дрожащими руками облокотившись о раковину. Вновь безумно захотелось к матери. Она бы меня выслушала, обняла и сказала, что все будет хорошо. Что это просто недомогание, а живот… Подумаешь, может, спина чуть искривилась, мышцы ослабли от сидения в Штабе, да что угодно! И вовсе я не болен, не одинок, она рядом и ободряюще улыбается. Я крепко зажмурился, чувствуя, что задыхаюсь. Здесь, в уборной, было очень тесно. И в огромном здании Штаба тоже было тесно. Захотелось сбежать. Почему я здесь, а она… ее прах в пустой квартире, брошенной на произвол судьбы? А если квартиру ограбят, взорвут или просто отдадут другим жильцам, что будет с урной? Просто выбросят в мусорку? В тот же момент мне вдруг захотелось разрыдаться, так что пришлось изо всех сил закусить губу. Я не могу так ее бросить. Мысленно приказав себе успокоиться, я решительно направился в комнату. Фритц корпел за столом над электронными картами и какими-то документами. Я видел, как тяжело даётся ему бумажная работа, ведь в полиции он привык быть «в полях»; однако сейчас, когда активных боевых действий не проводилось, Штабу гораздо полезнее была именно стратегическая работа — чем он в последнее время и занимался. Когда я вошёл, он и ухом не повёл. Я знал, что в такие моменты его лучше не беспокоить. Так что молча принялся одеваться и складывать в рюкзак барахло, которым едва успел разжиться. Фритц тихонько ругался и что-то досадливо шипел, листая бумаги. Затем уронил голову на скрещённые руки и тяжело вздохнул. Как же он, должно быть, устал... Бессонные ночи, постоянная нервотрёпка, неудачи, которые преследовали последнее время Сопротивление, отметились первыми седыми волосами на его висках. Его обычно прямые плечи сейчас устало ссутулились, и он больше не был тем буйным молодым сержантом, который психовал от нахождения со мной в одной комнате. Я понимал, что ему сейчас не до меня. Я знал его отношение ко всем этим «глупостям». Но мысль о том, что я уйду и, возможно, больше его не увижу, заставила меня забыть обо всем. Я подошёл к нему сзади, набрался смелости и обнял. Нагоняя не последовало. С минуту мы молча сидели так, затем я погладил его колючий затылок, поцеловал в шею и прошептал: «Ты справишься, Фритц Крюгер. Я верю в тебя и в то, что ты делаешь». Он так и продолжал сидеть, и я даже подумал, что он спит. Но когда я встал, застегнул куртку и надел рюкзак, он всё-таки обернулся и поднял на меня мутный взгляд. — Куда ты? — хрипло спросил он. — Мне нужно уйти. Фритц непонимающе таращился на меня. — У меня есть дело в Городе. Не могу торчать здесь, когда… В общем, это личное. — Ты понимаешь, что находишься в розыске? — вкрадчиво поинтересовался Фритц. Глаза его были красными и воспалёнными. — Что в Городе военное положение, повсюду патрули и шляться просто так — глупо и безответственно? Я кивнул, глядя себе под ноги. — И все же дело настолько важное, что его не отложить, — подытожил он. — Да, — упрямо буркнул я. — Ладно. — Фритц развёл руками и вдруг встал. — Тогда жди здесь, я буду готов через пять минут. — Что? — тупо переспросил я. Такого поворота я точно не ожидал. — Я говорю, что сейчас соберусь и выходим. — Но… — я не мог поверить своим ушам. — А как же твоя работа, Штаб? — Мне все равно нужно отвлечься. Иначе я здесь свихнусь взаперти. И вообще: один ты не пойдёшь, это слишком опасно, — закончил он тоном, не терпящим возражений. Я лишь растерянно улыбнулся. До Научного городка мы добрались без приключений. Я поразился переменам, произошедшим в Городе за то время, что я провёл в Штабе: пустынным улицам, выставленным на дорогах блокпостах, редким испуганным прохожим. В подконтрольных Сопротивлению районах было немного веселее — но и холоднее. — Нам поступила информация, что Сенат раздумывает над тем, чтобы отключить метеокупол, — мрачно объяснил Фритц. — Пока не понимаю цели такой операции, но на всякий случай мы готовим сеть автономно отапливаемых убежищ. — Надеюсь, они не понадобятся, — произнёс я и с опаской поглядел на кружащиеся в свете фонарей снежинки. — Кто знает. Нужно быть готовым ко всему. Сенат сейчас напоминает загнанного в угол зверя: рычит, кусается, но понимает, что окружён и шансов у него не осталось. — И именно в таком положении зверь наиболее опасен, — задумчиво сказал я. — О том и речь. — Ну расскажи хоть, зачем мы здесь, — сказал Фритц, когда мы наконец попали в квартиру. — Вот, — сказал я, аккуратно беря в руки вазу. — Это моя мать. Можешь считать меня идиотом, но мне нужно было забрать ее отсюда. И я хотел бы… ну… развеять ее прах где-нибудь за Городом. Она любила местную природу. А если со мной что-то случится, это некому будет сделать. Фритц молча кивнул и прислонился к входной двери в ожидании. Я взял с собой мамино фото в рамке, затем подошёл к столу, открыл ящик и достал оттуда ее ноутбук. Перемотав вазу с прахом полотенцем, я осторожно уложил ее, ноутбук и фотографию в рюкзак. Затем взял с собой свою любимую одежду, паспорт и кое-что из личных вещей. — Я готов. Фритц посторонился, чтобы открыть дверь, и коротко поинтересовался, куда я хочу отправиться дальше. Я в который раз удивился его сегодняшней покладистости и озвучил свой план: найти поблизости от Штаба какую-нибудь скалу с красивым видом и сделать все там. Фритц лишь пожал плечами и, как молчаливая тень, последовал за мной прочь из квартиры и Научного городка. Обратный путь был не столь гладким. Мы нарвались на полицейский патруль, да так неудачно, что пришлось дать деру до того, как у нас потребовали документы. К счастью, темнота и ветер усложняли полёт следящих дронов, и нам удалось скрыться. От долгого бега и лазанья по подворотням у меня разболелось что-то внизу живота, и я, ненавидя себя за слабость, попросил о передышке. — Ты знал, на что шёл, — проворчал Фритц, но остановился и принялся озираться в поисках укрытия. Где-то натужно выла сирена, в ближайших домах не горело ни одного окна: близился рассвет. Мы были уже на окраине Города, и до старых лабораторий оставалось совсем немного. Я посмотрел на изумрудное небо, на бескрайнюю россыпь звёзд и почувствовал, как темнеет в глазах. — Черт! Вот дерьмо! — прошипел я, уже зная, что это означает. — Алиссен? В ушах зазвенело, колени подогнулись. Голос Фритца, повторяющий мое имя, звучал, как сквозь вату. Я прикрыл глаза — кажется, всего на секунду — и очнулся уже лежащим на земле. — Что с тобой, мать твою? — его голос показался мне испуганным и раздражённым. — Хотел бы я знать, — я ухватился за протянутую ладонь и поднялся. — Но это одна из причин, по которым мне хочется поскорее завершить начатое. — Ты болен? — резко спросил он. — Я не знаю! Но чувствую я себя очень странно в последнее время. — «Странно», — фыркнул он. — А выглядишь так, будто собрался помирать. Исхудал, блюешь по утрам. Почему ты ничего не сказал мне раньше? Я бы привёл врача! Я сконфуженно молчал в поисках ответа. Меньше всего я ожидал от него каких-либо эмоций по этому поводу. Фритц довольно грубо пихнул мне своё плечо для опоры, и мы заковыляли к лесу, за которым располагались заброшенные кварталы. Впереди находилась старая подстанция, уже недействующие лаборатории и общежития, а также исследовательский центр. Именно здесь учёные впервые ступили на поверхность Винтерры и приступили к изучению планеты. В предрассветных сумерках фасады зданий блекло различались среди деревьев, звёзды над ними постепенно гасли и силуэты окружающих гор виднелись все отчетливее. Здесь уже можно было не опасаться преследования: вряд ли патрульные в конце смены горят желанием рыскать по необитаемой части города. Я посильнее натянул шапку и капюшон. Свежий морозный воздух вернул бодрость, и я больше не нуждался в помощи Фритца. — Спасибо, дальше я сам. Он сердито уставился на меня. — Ну уж нет. Ещё не хватало, чтобы ты свалился где-то в лесу. Я пойду с тобой, пока не закончишь. — Я имел в виду, что могу идти самостоятельно, — улыбнулся я. — Черт возьми, Фритц, я просто не знаю, что сказать. Я очень благодарен за то, что ты пошел со мной. Тот отмахнулся. У меня в голове было столько разных мыслей, что я на минуту забыл, куда и зачем иду. Все они крутились вокруг моего спутника, от которого, казалось, за несколько метров разило неприязнью. Я не понимал, отчего он так бесится: от того, что пришлось тащиться со мной в ночи куда-то через полгорода, либо от того, что он был замечен в неравнодушии к моей судьбе. Я дал себе обещание посмаковать эту мысль позже, когда вновь окажусь в тепле и безопасности. А пока решил сосредоточиться на поиске нужного места. Благо с каждой минутой становилось светлее и светлее, и цель нашего путешествия вырисовывалась все яснее. Небольшой, возвышающийся над острыми верхушками деревьев утёс был уже совсем рядом: оставалось только обойти его и подняться. Где-то полчаса мы молча шли, и я слышал лишь, как хрустят иголки под нашими подошвами. Пахло свежестью и морозом. И вот наконец земля перестала идти в подъем, деревья расступились, и мы оказались на вершине. — Ну, как тебе тут? — спросил Крюгер, слегка запыхавшись. Я поёжился от холода и огляделся. Совсем рядом, буквально за деревьями, находилась граница, где метеокупол соприкасался с землей и практически не грел. — Неплохо. Я подошёл к краю обрыва и снял рюкзак. От холода руки слушались плохо, и я подышал на них, прежде чем расстегнуть молнию. Затем бережно размотал вазу, снова повернулся к краю и открыл крышку. С полминуты я молча смотрел на панораму Города в обрамлении занесённых снегом скал. Город светился зеленоватым светом, небо светлело и наступал новый день. Я опустил глаза. Все, что осталось от моего самого родного человека, было в этой маленькой синей вазе. — Я не знаю, что нужно говорить в таких случаях, — мой голос предательски дрогнул. — Я тоже не силён в этом, — произнёс из-за спины Фритц. — Как давно ее не стало? — Полгода назад. Я чувствую себя последней свиньей из-за того, что не сделал этого раньше. — Ты прилетел уже после этого? — спросил Фритц. Его голос был непривычно тихим и спокойным. — Да. Я бросил стажировку и сразу же вылетел. Спешил так, словно это могло что-то изменить. Я мог, как член семьи, переехать к ней в любое время, но мы решили, что мне следовало полностью закончить учебу. Если бы я знал… — Тебе бы не было легче, Алиссен. Мы помолчали. Наверно, он был прав. Мы с мамой были хорошей семьей. Без скандалов и серьёзных разногласий. Мы давали друг другу достаточно свободы, пропадали на работе, учебе или в делах, но в ее любви и поддержке я всегда был уверен. Надеюсь, и она тоже. — Мама, ты была моим солнцем. Ты подарила мне жизнь, и… без тебя мне очень холодно. — Слезы покатились по щекам. — Я люблю тебя. Мне на плечо легла широкая твёрдая ладонь. Я шмыгнул носом, непослушными руками наклонил урну и позволил праху тонкой струйкой рассыпаться по ветру. «Лети, мой ангел. Ты сделала многое, чтобы эта планета стала для нас вторым домом. Пусть так и будет». Рука Фритца все еще лежала на моем плече. — Я потерял родителей примерно в твоём возрасте, — негромко произнёс он. Я затаил дыхание: он никогда мне ничего о себе не рассказывал. — Как это случилось? — осторожно спросил я. Голос все еще дрожал от слез. — Мои отец и мать были пилотами в первых экспедициях на Винтерру. Это было еще в те времена, когда перелёт занимал восемь месяцев вместо полутора. — Пилотами? Ничего себе. Возможно, они были знакомы с моей мамой. — Может быть. Но впервые они сюда прилетели задолго до нее. — Какими они были? Фритц усмехнулся. — Занятыми. Я полдетства провел в космосе. И даже родился на борту, по пути с Винтерры на Землю. Мои губы дрогнули в улыбке. Мне знакомо это. Дети первооткрывателей… — Но они были хорошими родителями, — продолжил Фритц. — Делали для меня все, что могли. Им "повезло" лететь в том самом корабле, который столкнулся с астероидом. — «Снежная буря», — вспомнил я название той злополучной миссии. — Именно. Так что мне и попрощаться было не с чем. Порой мне очень их не хватает. Я обернулся и крепко сжал его руку в своей. Фритц глядел куда-то вдаль, на Город, но когда я повернулся, он посмотрел мне в глаза. И было что-то удивительное, новое в этом взгляде, как и в долгом объятии, которое последовало за ним. Ни капли привычной похоти или грубости. Это было что-то большее, что-то тёплое и человечное: грусть, понимание… нежность. В тот момент я впервые почувствовал, что мы были по-настоящему близки. Когда мы подошли к зданию Штаба, я остановился у ограждения и вновь взял Фритца за руку. Тот тоже остановился и поглядел на меня. Руку он не отдернул. — Спасибо, что был сегодня рядом. Это очень важно для меня. Я даже не думал, что ты… что тебе… — я запнулся. — Я так запутался в том, что между нами происходит, что не знаю, как выразить то, что чувствую. — Алиссен. — Фритц приподнял мой подбородок и внимательно посмотрел мне в глаза. Кажется, по моему лицу все и так было понятно. — Ты должен меня услышать. Он говорил медленно, как будто ему тяжело было подбирать слова. — Если бы ты знал, сколько всего сейчас на мне держится. Я должен максимально сосредоточиться на деле. Я не могу позволить себе… — он поморщился и устало потёр лоб. — Все свое время, силы, мысли — я отдаю делу Сопротивления. — Но ты не хотел впутываться в политику, — тихо проговорил я. В груди что-то болезненно сжалось, будто в ожидании приговора. — Я знаю. Но есть вещи поважнее того, чего мы хотим, — он мягко провёл большим пальцем по моей щеке. Это прикосновение отозвалось мурашками по коже, а от его глубокого тихого голоса у меня участился пульс. — Значит ты тоже… — я хотел было задать заветный вопрос, но его палец лёг на мои губы и прервал меня. — Я сказал все, что хотел. Проблеск надежды угас. Я понял, что разговор окончен. — Сегодня же распоряжусь, чтобы тебя обследовали, — сказал Фритц. Лицо его снова сделалось непроницаемым, а тон — привычно резким. Я прикусил губу и отвёл взгляд, чтобы он не увидел, как мне было больно. Взгляд мой упал на ворота Штаба. — Почему они открыты? — спросил я. — Что? — не понял Фритц, затем посмотрел туда же и вдруг напрягся. — Так быть не должно. Он жестом велел мне оставаться на месте, а сам направился ко входу, доставая пистолет из кобуры. Плавно, как хищный зверь, он подкрался к воротам и заглянул внутрь. Затем поза его чуть расслабилась, и он опустил пистолет. Я облегченно выдохнул. А потом услышал выстрел.