Первые из нас

— Гематома в передней стенке матки, — сказала доктор Ханна Вонг, внимательно разглядывая изображение на экране. — Вполне ожидаемое последствие того, что сделали с тобой в тюрьме. Отсюда и кровь в кишечнике: у женщин она обычно выходит через влагалище, а у тебя… — И что это значит? — бесцветным голосом спросил я. По сравнению с тем фактом, что у меня имелась матка, остальное казалось сущей ерундой. — То, что нужен полный покой. Никакого брожения по коридорам. И, пожалуйста, принимай лекарства вовремя. Это очень серьезно, Алиссен. Мы можем потерять ребёнка. «Мы». Я вздохнул и отвернулся к стене. Наверное, я должен был что-то чувствовать по этому поводу. Но чувствовали, похоже, все — кроме меня. Я же был погружён в какой-то эмоциональный вакуум. Казалось, мое тело больше мне не принадлежит, что оно стало собственностью команды врачей, учёных и плода, развивающегося внутри. Капельницы, осмотры, анализы. Сон. Еда. Опять капельницы, врачебный консилиум, таблетки, снова еда. И опять сон. А с утра все по кругу: анализы, еда, таблетки, капельницы… Такими были мои первые дни в убежище. Я как будто смотрел сериал про больницу — только не на экране, а от лица пациента. В недостроенном здании школы, переоборудованном под убежище для сторонников Сопротивления, жило довольно много народу. Всех расселили по классам, раздевалкам, учительским… во всяком случае, те помещения должны были ими стать. Есть ходили в столовую, для детей проводились занятия, а кое-кто даже тренировался в спортивном зале. Все это создавало странную видимость нормальной жизни. Эти люди (я видел их разок через стеклянные двери, пока меня не отыскали и не попросили вернуться обратно в медблок) ели, смеялись, что-то обсуждали — в общем, ничего у них особо не изменилось. У меня же изменилось все. Мне бесчисленное количество раз делали УЗИ. Меня бесконечно осматривали как снаружи, так и внутри. И каждый раз я наблюдал, как на лицах врачей недоверие сменятся удивлением, шоком, затем интересом, а у кого-то даже восхищением. Я был для них настоящим чудом природы. — Невероятно, — хмыкнул врач-андролог после тщательного осмотра с помощью пальцев и аппарата с камерой. — А я что говорила? — азартно воскликнула Ханна. Ее я теперь видел чаще всего. — И это определённо не самооплодотворение, — рассуждал андролог. — Видите? Эта стенка в прямой кишке — она работает как клапан. Вероятно, в состоянии возбуждения клапан открывается, перекрывая ее, и сперматозоиды партнёра попадают… — Ох, не зря я вас вызвала. Похоже, нам теперь придётся работать вместе. Два набора органов репродуктивной системы — одни по вашей части, другие по моей — и оба функционируют! Андролог увлечённо кивал, продолжая рассматривать изображение на экране. — Омега-особь… — еле слышно произнёс я. Они оба вопросительно уставились на меня. Я лежал на боку, подогнув колени к груди, гипнотизировал стену и старался максимально абстрагироваться от не самого приятного осмотра и сопутствующего ему разговора, но последние слова Ханны вызвали во мне кое-какие воспоминания. — А? Ты что-то сказал? — Да так… — я поморщился. Вести разговор, когда в заднице находится датчик с камерой, не было настроения. — Вспомнил кое-что из справочника моей мамы. — Лианы Майер, — пояснила андрологу доктор Вонг. — Что ты вспомнил, Алиссен? — Ну, там описываются местные рачки и все такое… У них есть альфа-самцы и омега-самцы. Икру откладывают именно омеги, а оплодотворяют их альфы. Но набор органов самцов у омег тоже имеется… Вот и вспомнилось. — А это интересно, — сказала Ханна и взволнованно взъерошила волосы на макушке. — Надо будет обсудить это с сестрой. — Маловероятно, что здесь есть связь, — задумчиво возразил андролог. — Во-первых, рачков этих — целая популяция, и это объясняется особенностями местного видообразования, а вы — уникальны в своём роде. И вы землянин. Во-вторых, тогда нужна альфа-особь. А ваш партнер, как я понимаю, был совершенно обычным человеком — и тоже с Земли. — Да уж, обычным человеком… — угрюмо пробормотал я. — Прям как я до недавних пор. Шли дни. Мне выделили отдельную комнатку в медблоке (что считалось исключительной роскошью в условиях, где в каждом помещении ночевало человек по десять), трижды приносили еду и даже поставили телевизор. И все для того, чтобы я мог соблюдать предписанный постельный режим и меня никто не беспокоил. Кроме оравы медиков, конечно. И то, по словам Элизабет, мне повезло: врачей могло бы быть гораздо больше, узнай они обо мне до отключения метеокупола. Так я хотя бы был окружён вниманием только тех, кто жил непосредственно в нашем убежище. А те договорились, что для моей же безопасности будет лучше, если об этом узнает как можно меньше людей. По крайней мере, пока — когда все мы были объявлены вне закона. Постепенно синяки на теле рассасывались, к зажившему лицу вернулись прежние очертания. Живот больше не болел, а шевеления внутри сопровождали меня теперь ежедневно. Это были странные, ни на что не похожие ощущения: будто крошечные пузырьки перемещались и лопались по внутренней стенке живота. Мне разрешили вставать, ходить по коридору и даже обедать вместе со всеми обитателями убежища в столовой — до тех пор, пока мой растущий живот не станет слишком заметным, и мне не придётся снова запереться в больничном крыле. О Фритце и остальных лидерах Сопротивления было известно очень мало: в основном то, что передавали Сенатские пропагандисты по новостям. Они все так же находились в тюрьме и ожидали какого-то непонятного суда. Пару раз их даже показали, и однажды за ужином я на мгновение увидел исхудавшего осунувшегося Фритца в сером тюремном комбинезоне. Его светло-серые глаза в запавших глазницах угрюмо смотрели в камеру сквозь железную решётку. В груди болезненно защемило. Я отодвинул тарелку с супом и невидящими глазами уставился в экран, где уже передавали что-то другое. Вокруг за столами гудели разговоры: люди увлеченно обсуждали увиденное. Кто-то вспоминал, как Фридрих Крюгер выступал на собраниях и митингах, кто-то гадал, как долго ещё продержится Город с отключенным метеокуполом. Похоже, Сенат добивался полного истощения ресурсов мятежников, чтобы у Сопротивления не оставалось иного выхода, кроме как сдаться. А в моей голове крутилось лишь то, что сказал Ханс Фогель в день, когда меня привезли в убежище: «Это был приказ Крюгера — привезти этого парня сюда, чего бы мне это ни стоило». Я опустил голову, чтобы никто не видел моего лица. «Ты ведь тогда все бросил и пошёл со мной. Просто затем, чтобы я не вляпался ни в какую переделку. Но вляпались мы оба… И даже оттуда ты смог меня спасти». Отросшие волосы упали на глаза, пряча выступившие на них слёзы. Я не знал, увидимся ли мы с ним ещё когда-нибудь. Сможет ли Сопротивление заставить Сенат освободить всех заключённых до того, как их сгнобят в тюрьмах? Или мы действительно обречены на поражение? Будем ли мы с Фритцем в таком случае вместе? Сейчас это было уже не так важно. Лишь бы он был жив и здоров. А в моей памяти навсегда останется то, как этот человек однажды стоял со мной на утёсе, что-то тихонько говорил и обнимал меня. Как впервые открылся мне, поделившись сокровенным. Как он был рядом в столь важный для меня час — без лишних вопросов и осуждения. И что, едва не погибнув, прежде всего подумал обо мне. Рука моя сама потянулась вниз, к животу. Черт возьми, мне было страшно до ужаса. До спазмов в горле, до боли в груди, до слабости в коленях. Я не знал, откуда появилась эта странная мутация, что будет с моим телом дальше, переживу ли я это состояние — даже несмотря на увещевания Ханны о том, что беспокоиться незачем, что в нужный срок мне просто сделают операцию и извлекут плод… Но именно в тот момент я впервые осознал, что этот маленький человек внутри — наш с Фритцем. И пусть у нас не получилось быть вместе, но у меня навсегда останется живое напоминание о нем. И о тех моментах, что у нас были. Я вдруг ощутил на себе чей-то взгляд. Поднял голову и, обвёл взглядом сидящих вокруг людей. За столами по-прежнему разговаривали, жевали, стучали приборами. В основном все сидели компаниями и семьями, а таких одиночек, как я, можно было пересчитать по пальцам. Один из них, рослый парень лет семнадцати на вид, сидел в паре столов от моего и с интересом меня разглядывал. Увидев, что я уставился на него в ответ, он потупился, отвёл взгляд и принялся чесать затылок. «Ну чего тебе надо, сопляк?» — мысленно буркнул я, затем взял поднос с недоеденным ужином и встал из-за стола. Похоже, я сделал это слишком резко. В глазах потемнело, закружилась голова. Я оступился, и поднос с грохотом полетел на пол. — Вот дерьмо! — простонал я. Обедающие как по команде повернул головы в мою сторону, кто-то заулыбался. Я же ухватился за стол, чтобы не свалиться следом за подносом. Чьи-то руки вдруг подхватили меня, и оставаться в вертикальном положении стало значительно проще. В голову ударил приятный терпкий аромат чьего-то массивного тела. — Ты в порядке? — пробасил незнакомец. Я уставился на него: это был тот самый парень, что глазел на меня пару минут назад. Несмотря на совсем мальчишеское лицо, он был намного выше меня и шире в плечах. — Да, — выдохнул я. Дурнота ушла, я выпрямился и нервно заозирался. На меня все ещё пялились отовсюду, и это бесило. На полу лужей растекался бульон. — Черт! — Давай помогу убрать! — выпалил парень и густо покраснел. — Я сам, спасибо, — мне пришлось выдернуть свою руку из его лапищ, потому что он продолжал стоять как истукан. Я наклонился и принялся собирать осколки тарелки в поднос, чувствуя вселенскую неловкость от направленных на себя взглядов. Кто-то уже подкатил робота-уборщика, и меня вежливо попросили отойти. Я извинился, выбросил осколки в урну и поспешно вышел в коридор. Парень зачем-то потопал за мной. Когда я обернулся, он замедлил шаг и сделал вид, как будто оказался здесь случайно. — Мы знакомы? — выгнул бровь я. — Э-э… нет. — Парень заметно смутился. — Я подумал, вдруг тебя нужно проводить до комнаты. Где ты живешь? — Недалеко, — уклончиво ответил я. — Все порядке, сказал же. — Ты недавно здесь? — спросил он, подходя ближе. — Я — Нико. А тебя как зовут? Я глубоко вздохнул, осознав, что беседы не избежать. Ладно, в конце концов, он просто хотел помочь. — Алиссен. — Необычное имя, — улыбнулся Нико. Он прислонился к стене рядом со мной и расправил широкие плечи. То, как от него пахло, вновь напомнило мне о Фритце и о том, как я сходил с ума, когда тот был рядом. Я опустил взгляд и мои плечи устало поникли. — Я пойду, Нико. Спасибо, что помог. — Ладно… Увидимся ещё? — с надеждой спросил он. — В закрытом убежище? Ну, даже не знаю, — я не смог сдержать улыбку. В своей палате я завалился на кушетку и, наконец, перевёл дух. Что это вообще сейчас было? Не будь я так раздавлен своим текущим положением, мне было бы очевидно, что пацан пытается подкатить. Он чем-то напомнил мне Дэнни — но даже Дэн не был столь навязчив. Какая-то чушь. Все эти неуклюжие обмороки, слёзы по любому поводу, унизительные осмотры, предательски изменившееся тело, выбитый зуб и полное фиаско в личной жизни напрочь разрушили мою самооценку. Да что уж там в личной — вся моя жизнь скатилась в какую-то беспросветную дыру. Все было настолько неправдоподобно хреново, что иногда казалось, будто мое сознание отделилось от тела и наблюдает за ним откуда-то со стороны, ехидно интересуясь, что же еще ожидает впереди. Надеюсь, Ханна не прознает о том, что мне стало дурно в столовой, иначе снова пропишет мне постельный режим. Я стянул с себя широкую толстовку Фритца, которую надевал, когда выходил «в свет», чтобы скрыть выпирающий живот. Сгрёб ее в кучу и уткнулся лицом, как в подушку. Даже после стирки она сохранила едва уловимый аромат своего прежнего обладателя. Меня вдруг так отчётливо пнули изнутри, что я застыл. В голову полезла всякая ехидная ерунда вроде: «Что, почуял запах своего папки? Эта вещь твоего отца, братан. И почему братан-то? Это что, мне теперь его сыном надо называть? А если Фритц — папа, то я что, получается — мама? Ну уж нет. Идите в задницу, — мысленно обратился я к невидимой аудитории. — У человека могут быть две мамы или двое пап. Это давно не новость. Просто в нашем случае оба будут родными». На секунду в голове возникла картинка, в которой я, Фритц и маленький человечек (я почему-то упорно избегал слова «ребёнок») втроём гуляем в парке, вокруг кружатся снежинки, и мы весело смеёмся над какой-то херней. Это было так слащаво и нелепо, что я зажмурился и замотал головой, покрепче зарывшись лицом в ткань толстовки. Какой-то сюрреализм… Поскольку ужин я закончил раньше обычного, впереди ждал особенно долгий вечер. Мой взгляд упал на валявшийся в углу рюкзак. Я притащил его в постель, покопался внутри и выудил оттуда мамин ноутбук в надежде, что мне удастся подключиться к Сети и скоротать время там: мой собственный смартфон был безнадежно утерян в потасовке на Сенатской площади. Конечно же, открытых точек доступа поблизости не нашлось. Но, к счастью, в список моих умений входила возможность подключить практически любое электронное устройство к спутнику. Несмотря на военное положение, они с орбиты Винтерры никуда не делись и продолжали исправно функционировать. Спустя десять минут заветная иконка подключения к Сети загорелась зелёным цветом, и на рабочий стол посыпались уведомления. Это так странно: человека уже нет в живых, а уведомления идут и идут. Новости, прогноз погоды, электронная почта… Нет, раз уж я теперь собирался пользоваться этим устройством, необходимо было почистить его от лишних программ и немного переделать под себя. У меня даже немного приподнялось настроение, потому что это означало, что ближайшие часы я буду занят привычным и довольно приятным делом и хоть немного смогу отвлечься. Я навел порядок на рабочем столе, систематизировал папки с файлами и пообещал себе в ближайшее время разобрать мамин бардак в фотографиях и видеозаписях. Далее последовали «репрессии» в списке программ. Наконец, очередь дошла до мессенджера. Я уже собирался было его удалить (а с кем мне общаться-то?), но тут взгляд мой упал на левую часть экрана, где находился список контактов и высвечивались сообщения в диалогах. Одним из последних было мое имя: мы переписывались незадолго до маминой смерти. Далее следовали какие-то рабочие чаты, и контакт, подписанный инициалами «Т. Б.». От этого контакта последним сообщением было, как ни странно, сердечко. Я нахмурился и, немного поколебавшись, открыл диалог. Ни о каких Т. Б. мама мне мне рассказывала. Разве у нее кто-то был? Испытывая лёгкое угрызение совести, я пролистал чат и решил, что это всего лишь очередной поклонник. Он поздравлял ее с каждым праздником и периодически слал смайлики. Мама отвечала довольно сухо и отстраненно. Ничего серьёзного, вот она мне и не рассказывала. Я потянулся нажать на крестик в верхнем углу экрана, чтобы закрыть диалог, но палец дёрнулся, и вместо этого случайно отмотал переписку в самое начало. И тут я охренел. «Лиана, пожалуйста, не молчи» «Ты и здесь меня нашёл? Я же сказала, что не хочу это обсуждать» «Я имел право знать, что у нас есть сын! Как ты могла такое скрывать?» «Ну ты же скрыл, что у тебя на Земле осталась жена. Не нужно строить из себя жертву, Томас» «Я был молод и глуп. Мне очень жаль, дорогая моя, милая, если бы я только знал!» «И что бы изменилось?» «Я бы выбрал тебя, а не ее» Далее переписка обрывалась на время, проскальзывали лишь какие-то дежурные фразы. Вероятно, они созванивались или даже встречались. Затем я увидел своё фото с подписью: «Алиссен закончил год с отличием». «Здорово! Это он в тебя такой умный. Хотел бы я поздравить его лично» «Мы это уже обсуждали, Томас» «Знаю, ты права. Не стоит… Спасибо за фото. Он очень похож на тебя!» «Ну, зато у него твой нос :)» Приоткрыв от изумления рот, я пялился в экран. Это была переписка с моим отцом — человеком, которого я никогда не знал. Томас Б. — почему мама никогда мне о нем не рассказывала? Я прочитал весь диалог, но больше ничего особо интересного не увидел. Все, что я понял, это что она изредка держала с ним связь. Связь эта была странная и явно болезненная для обоих. Томас Б. был женат, и у него был ещё один сын. Он делал несколько попыток встретиться с мамой, но она этого старательно избегала. Наверное, не смогла простить. Я закрыл диалог и устало потёр глаза. Похоже, «везение» в личной жизни я тоже унаследовал от матери. Что ж, если они сочли, что нам лучше не видеться, может, оно и к лучшему. Однако это открытие дало мне ещё один повод для размышлений — как будто мне было не о чем больше думать… Папки с рабочими файлами я решил пока не трогать и для начала поговорить с Элизабет: может она подскажет, что с ними делать. На глаза попался тот самый запароленный архив, который она когда-то просила меня открыть. Мелькнула шальная мысль, и я ввёл в окошко ввода пароля пять букв. «Томас». И тут случилось чудо. Я поперхнулся лимонной водой, которую мне посоветовали пить от тошноты. Серьезно, мам? Вот это уж действительно было неожиданно! Файл открылся, и я увидел в нем множество видеозаписей и текстовые пояснения к ним. Я едва не вскочил с места, чтобы побежать к Элизабет, но любопытство взяло верх. Я открыл первое попавшееся видео и услышал за кадром звонкий мамин голос. Она снимала упитанную белую лабораторную мышь по имени Сэмми, которая лениво копошилась в клетке, и нарочито серьезно отчитывала ту за неспособность выкормить мышат. Выглядело смешно и нелепо, но мама была крайне увлечена процессом и попутно разбрасывалась такими терминами, что я не понял и половину из сказанного. Но мне определённо нравилось ее слушать. На другом видео она из крошечной пипетки поочерёдно кормила выводок мышат и рассказывала о том, что, как она и предполагала, все они были самцами. Правда, кто был альфа-самцом, а кто — омегой, понять было невозможно до начала полового созревания, либо пока не сделаешь им УЗИ. Но из-за того, что ей закрыли финансирование по этому проекту, осуществить последнее в домашних условиях было попросту невозможно. На следующем видео двое подросших мышат дрались друг с другом, и затем мама принялась рассаживать их по отдельным клеткам. «Альфа-самцы становятся крайне агрессивными во время течки у омег. Судя по всему, их привлекает именно запах. Омеги так же легко ориентируются и находят альфа-самцов по запаху: это подтвердили опыты с лабиринтом…» «После спаривания альфы менее остро реагируют на беременных омег. Вероятно их запах притупляется, и альфа-самцы оставляют их в покое...» «К выкармливанию потомства омега-самцы не способны: молочные железы не развиваются так, как у женских особей, поэтому в дикой природе они бы не выжили…» «… до сих пор не понимаю, что именно запускает мутационный процесс в организме самок-прародительниц. Но изменения происходят уже на стадии образования яйцеклетки…» На последнем видео я увидел мамино лицо. Она смотрела в камеру, ковыряла ногтем самодельную мышиную клетку и выглядела усталой и похудевшей. «Я убеждена, что то же самое происходит здесь и со всеми нами, — тихо рассуждала она. — Все эти мальчики… Возможно будущие альфы и омеги. Иного объяснения у меня нет. Но чтобы проверить мою теорию, чтобы запустить хотя бы начальное обследование новорожденных, мне нужно больше средств… А где их взять без весомых доказательств? Черт, да мне хотя бы нужно, чтобы сняли запрет на все эти исследования! Я едва не попалась с этой мышиной фермой… Если я права, через несколько лет все само выплывет наружу, и нам лучше быть к этому готовыми. Элизабет и Карл ребята надёжные, пожалуй, я введу их в курс дела. Одна я уже не вывожу…» Было глубоко за полночь. Я лежал на кровати с севшим ноутбуком на животе и потрясенно таращился в темноту. Я не был силён в биологии и уж точно в генетике, но даже моих скудных знаний хватило на то, чтобы понять: моей безумной беременности, кажется, существовало объяснение. Если мама была права, и те дети, что рождались на Винтерре (ну или хотя бы были на ней зачаты), поделились на мальчиков-альф и мальчиков-омег, то я явно относился ко второй категории. И теперь, похоже, все вставало на свои места.