Среди цветов и в лунном свете

      Однажды Беннет читал о том, что родинки — места, в которые человека целовали в прошлой жизни, и если это правда, то в следующей он будет похож на карту звездного неба.       Рэйзор всегда был очень тактильным. Если не считать начала знакомства, когда он подозрительно щурился и, водя носом, ходил вокруг — запах Мондштадта его настораживал, но этот обнюхивательный период быстро кончился — не прошло и недели, а Волчонок уже принял Беннета в свою стаю. То ли он такое доверие вызвал, то ли сам Рэйзор был таким доверчивым — непонятно, разбираться времени не было, гораздо больше в тот период волновало то, что он, будто так и надо, по ночам устраивался под боком, точно маленькая грелка; касался рук, плеч и, если они сидели, коленей, вместо того чтобы позвать; кусался, если что-то не нравилось. Не сильно, скорее, противно-слюняво, и не реагировал на противособачье «фу».       Возможно, для того, чтобы отгонять волков, есть специальные слова, но Рэйзор про них ничего не сказал, и поэтому Беннет вляпался. Сильно.       В гильдии верили, что к Беннету лучше не прикасаться, потому что после такого можно ждать удара молнии в голову и заранее готовить доски на деревянный ящик. Но если бы это было правдой, Рэйзор бы давно превратился в громоотвод.       Прикосновения для Волчонка — неотъемлемая часть общения: он тычется носом в шею во время приветствий и прощаний; касается губами лба после пробуждения и на ночь; треплет по волосам, делясь хорошим настроением; лезет под руку, потому что ищет внимания или потому что заскучал. И когда они вместе…       Беннет проводит по лицу ладонью и отходит от окна. Все это немного смущает, потому что он не имеет понятия, чем всю эту нежность заслужил. Он совершенно обычный, в нем нет ничего особенного, кроме хронической неудачливости. Не самый сильный, не самый красивый в Мондштадте, а уж в Ли Юэ и подавно (особенно если там все такие же красивые, как тот маленький мечник, больше похожий на фарфоровую куклу, чем на человека). А еще неуклюжий и смущается к месту и не очень. Весь в шрамах из-за постоянных передряг.       Шрамы — это отдельный разговор, он покрыт ими с ног до головы, точно так же, как покрыт поцелуями Рэйзора.       Раздраженно занавесив окно, Беннет разворачивается к старинному зеркалу. Раньше в квартирке жила старушка, которая собирала антиквариат, и она очень его любила, а теперь оно совершенно здесь не к месту, на его фоне комната кажется еще более бедной, чем есть на самом деле, а он еще более жалким в резной оправе. Узкая грудная клетка, выпирающая наружу полосами ребер, тонкая шея, острые плечи. Угловатость и нескладность только-только сгладились, но он не успел порадоваться, как вымахал сантиметров на десять за несколько месяцев и снова превратился в сплошные торчащие локти и коленки. С ушастой головой посередине.       И все это Рэйзор клеймил поцелуями.       Скинув жилетку он придирчиво рассматривает грубые рубцы, тени под ключицами, торчащие от холода соски. У него даже груди нет, а это, наверное, должно быть привлекательно, потому что мужчины за спиной у Розарии сально переглядываются и присвистывают, правда не настолько громко, чтобы она могла услышать, и это мерзко — Беннет не хотел бы подобного в свой адрес. Но он ведь совершенно плоский, мальчишка-переросток. И Рэйзор его все равно до одури любит.       Любит настолько, что в первый раз, когда у них было по-настоящему, очень переживал, что сделает больно, и это было так неловко и нелепо, и Беннет все никак не мог кончить, потому что волновался так, что руки дрожали, зато Рэйзор — прямо под ним и с ним внутри, и запачкал их обоих. В палатке, полностью занавешенной и освещенной только маленькой лампой, воздух был тяжелым, горячим и пах волчьей шерстью и пóтом до самого утра, пока они не проветрили.       Стекло приятно холодит лоб, и Беннет почему-то злится.       — Почему я? — спрашивает он у отражения, и тут же, наспех накинув жилетку, бежит со всех ног из квартиры. Самый короткий путь — взобраться к Собору, перемахнуть Сидровое озеро и вверх по тропинке. Мимо лагеря хиличурлов, так быстро, что легкие начинают гореть, а в боку колет. Он влетает в расселину, едва не прыгая прямо в корзинку ягод у входа. Внутри пусто, но под бурлящим котелком потрескивают дрова, а значит, Рэйзор неподалеку, — Рэйзор!       Круто развернувшись, Беннет бросается обратно в сторону леса и продолжает звать Волчонка по имени.       — Беннет? Что случилось?       Тот появляется из-за деревьев со связкой хвороста за спиной, привычно спокойный и тихий, и Беннет приходит в себя, осознавая, что дышит так тяжело, что почти задыхается, и смущается.       — Я бежал.       — От кого? — у Рэйзора слова не расходятся с делом, и он тут же заглядывает Беннету за спину, проверяя, нет ли за ним погони.       — Ни от кого, а к кому. К тебе.       Объясняться непросто, а Рэйзор еще и усугубляет: кивает и в привычном жесте треплет его по затылку, лохматя волосы, которые и без того в полнейшем беспорядке после пробежки.       — Рэйзор готовит суп. Можно есть вместе, — он кивает в сторону тропинки, но Беннет решительно хватает за руку, не давая уйти.       — Погоди, я хотел кое-что спросить, — Рэйзор молчит, всем своим видом показывая, что внимательно слушает, и Беннет выдает то, что крутилось на языке и в голове всю дорогу, — почему я?       — Что ты? — непонимающе переспрашивает он.       — Почему ты выбрал меня? Почему ты меня любишь?       На душе неспокойно, Беннет боится слышать ответ, но обещает себе не принимать близко к сердцу, если услышит что-то не то, потому что Рэйзор иногда выражается странно и, наверное, может даже сказать не совсем то, что имеет в виду. Главное не расстраиваться и не паниковать, дышать глубже: выдох-вдох. Волчонок смотрит странно, но отвечает не задумавшись ни на секунду:       — Когда ты здесь, Рэйзору хорошо.       Это выше беннетовых сил, и он неожиданно думает, что для него ведь все так же, когда они порознь — он скучает, когда вместе — радуется, потому что рядом с Волчонком он чувствует себя дома больше, чем в пустой квартире. Любые вопросы после такого ответа кажутся глупостью, но любопытство немилосердно гложет, поэтому он все же добавляет.       — Но я не очень красивый.       — Лиза учила, красиво — значит, нравится смотреть, — неуверенно делится Рэйзор и на ходу размышляет, — звезды — красиво, одуванчики — красиво, Беннет — красиво, — но говорит, как об очевидном, и от этого только ценнее.       Беннет сам ведь никогда не задумывается о том, насколько близок к Мондштадским стандартам красоты Рэйзор. В нем нет ничего от харизмы Дилюка, от холодного великолепия Розарии, от нежности Барбары, он носится по лесу в растянутых штанах — заплатка на заплатке, весь в шрамах с ног до головы, еще и седой, но у кое-кого от одного взгляда сердце сжимается.       Когда Беннет обхватывает руками шею и изо всех сил впечатывается губами в щеку, вязанка хвороста падает вниз. Потому что Рэйзору очень нужны свободные руки, чтобы удобнее притянуть его к себе и запечатлить ответный поцелуй в вороте жилетки, рядом с кадыком, заставляя сжаться и зафыркать от смеха. Утянуть бы его на траву, самому зацеловать всего, чтобы не смел так больше делать. Но идея-то просто отличная, и они быстро оказываются у корней старого дерева. Рэйзор недовольно морщится, отворачиваясь, сует руку под спину и вытаскивает большую, колючую шишку.       — Так тебе и надо.       Лежать на земле в хорошую погоду, когда она нагрета солнцем, а в воздухе пахнет цветами и травяным соком — замечательно, но иногда случаются вот такие вот неприятности в виде шишек, беспощадно впивающихся в бок, или незамеченных волчьих крюков, расплывающихся яркими пятнами по одежде. В лесу вообще много всяких неприятностей, но Рэйзору на голову то и дело норовит свалиться одна. Неприятность, которой не сидится на месте и за которой ему иногда сложно угнаться.       Бабочка с нежно-розовыми крыльями пытается усесться прямо Волчонку в волосы, и Беннет со смехом сгоняет ее, наклоняясь за поцелуем, торопливым и мягким.       — А мои шрамы? Тоже ничего?       Взяв его руку в свои, Рэйзор обводит неровную бледную полосу, спускающуюся от мизинца по тыльной части руки к запястью. След остался после сражения с застрельщиками у подножия Драконьего хребта. В тот раз им пришлось нелегко, а Рэйзор еще умудрился подхватить простуду, и Беннет лечил его одной левой рукой, потому что правая нестерпимо болела. Правда потом, когда температура спала, он помогал с перевязками, и именно тогда пришло понимание о том, насколько сильно Волчонок о нем беспокоится.       — Беннет много сражается, охотится тоже много. Беннет смелый. Рэйзору нравится.       Беннет знает, о чем он думает, по глазам видит. «Любишь, когда я такие вещи говорю, да?» Но он правда любит, ужасно.       Довольный дальше некуда, он не сразу понимает, как оказывается на земле, Рэйзор — на ногах и резко тянет его за руку с красноречивым: «Суп!», — и так и не отпускает.       Запах гари чувствуется издалека, и, когда они вбегают внутрь, всю расселину заполняют клубы черного дыма. Волчонок суетится вокруг котелка, не понимая, как потушить костер, Беннет соображает первым — хватает первую попавшуюся тряпку, кидает ее на железную ручку и выносит котелок наружу. Дым быстро рассеивается, являя им остатки сгоревших овощей на стенках. Пахнет ужасно, выглядит ничуть не лучше, и Беннет расстроенно трет ладонь, потому что сквозь ткань все-таки почувствовалось, и теперь кожу неприятно печет.       Рэйзор тем временем берет ту самую тряпку за уголки и аккуратно ее разворачивает. Теперь прямо посередине ее пересекает жирная черная полоса, но даже так прекрасно видно, что это не просто какая-то тряпка, а платок, который он обещался вернуть Барбаре. Кремовый, аккуратно вышитый сесилиями.       Котел теперь только выкинуть, платок, наверное, тоже, еще и рука болит. Беннет морщит нос от знакомого чувства обиды.       — Рэйзор постирает, и ты… — Волчонок оборачивается и прерывается на полуслове, — что случилось?       Взяв ладонь Беннета в свою он рассматривает красное пятно, постепенно вздувающееся в середине, и хмурится.       — Жди здесь.       Он скрывается в клубах дыма, скрывающих вход в расселину и так же быстро появляется с кружкой воды и баночкой мази. За долгое время, что они пробыли вместе, Рэйзор научился обрабатывать порезы, ожоги и ссадины разной степени паршивости, и, с одной стороны, Беннет чувствовал себя виноватым перед ним, с другой, понимал, что и без него эти навыки лишними в лесу не были. Да и приятно было принимать внимание.       Если бы он не знал, ни за что бы не сказал, что Рэйзор такой, но под внешней угрюмостью и отчужденностью столько заботы. Он усаживает Беннета на поваленное дерево, чтобы было удобнее, и тщательно промывает обожженную ладонь. Стараясь не причинить боли, Волчонок, едва касаясь покрывает покраснение и здоровую кожу вокруг мазью от ожогов, но ощущения все равно не из лучших. Жжет и щиплет здорово, почти до слез.       — Прости.       — За что? — Рэйзор выглядит озадаченным.       — Из-за меня снова проблемы.       Складка между бровей Волчонка становится глубже, он не любит, когда Беннет так говорит.       — Рэйзор забыл суп. Не Беннет, — говорит строго, всем видом показывая, что разговор окончен.       Бинт он накладывает точно так же умело, ровно, слой за слоем, завязывает бантиком на тыльной стороне ладони и, закончив, чмокает Беннета в плечо. И если родинки — на самом деле места, в которые человека целовали в прошлой жизни, то в следующей жизни альфа всего этого огромного созвездия будет именно здесь.       Беннет не понимает, почему вообще сомневался, потому что каждое мгновение, которое они проводят вместе — безмолвное люблю со стороны Рэйзора; потому что Рэйзор влюбился в безбашенного мальчишку с разбитыми коленями и пластырями по всему лицу, и ему не обязательно быть «идеальным», чтобы Рэйзор его обожал.       — Я так люблю тебя, если бы ты только знал.       — Я знаю, Беннет любит очень сильно, — кивает он и улыбается так, будто действительно знает больше него самого.