Тень: Паутина странностей

             — А вы знаете, куда мы едем?              — Сказали, что едем отдыхать.              — Да, к морю.        Наконец-то они покидали приют надолго. Ну, как «надолго»? Всего-лишь на каких-то пару недель.        Гарольду удалось подслушать смотрительниц и узнать, что направлялись они прочь из Лондона. А если точнее, то в небольшую деревушку невдалеке от прибрежных скал — в Садбрук. Все те крохи, которые удалось узнать, он сразу же рассказал Тому. Оба не испытывали особого ажиотажа от предстоящей поездки, но море увидеть хотелось. Другие же приютские узнали про деревню от старших воспитанников и сейчас чуть ли не подпрыгивали на собственных местах от нетерпения, лишь бы поскорее увидеть море… то самое море… настоящее.              — Море? Он сказал «море»?              — То самое? Настоящее?              — Нет, выдуманное… Не мели чушь!                                — Неужели мы и правда увидим море?        А они все не умолкали…        Хотя если подумать, они всегда были и такими. И это не переставало удивлять Гарольда. Что ни говори, он всегда подмечал свое собственное отличие от них. Нет, мальчишка не считал себя особенным и одним таким… единственным. Слово «другой» здесь подошло бы как нельзя лучше. Просто Винтер был словно старше, хотя они и были ровесники, но именно внутри он считал себя старше них. У него не было порывов сейчас радостно лепетать о море и вмешиваться в общее безумие. Оно его не трогало, даже не затягивало в свой оголодавший омут. Наоборот, прямо сейчас мальчишка отдал бы многое, чтобы оказаться как можно дальше отсюда. Настолько далеко, лишь бы не слышать никого и ничего. К сожалению, с автобуса не сойти, а спрыгивать на ходу — решение явно далекое от всякой разумности.              — Я видел его только на картинках!              — Почему этот автобус так медленно едет?!              — Черт, есть хочу.              — Когда мы уже приедем?        Гарольд и правда хотел бы закрыть уши, но этот гвалт, казалось, все равно до него доберется, не взирая ни на какие преграды. Оставалось только терпеть и надеяться, что они скоро приедут, ведь тогда можно было выйти из автобуса и не слышать всего этого… не чувствовать каждого в этом чертовом автобусе.        Всего… было слишком много. Голова просто-таки раскалывалась. Винтер и правда чувствовал слишком много… больше, чем мог вынести. Тут было и волнение, что своей остротой кололо кончик языка. Предвкушение, которое своей легкой и невесомой сладостью щекотало небо, как если бы по нему слегка провели пером, которое перед этим обсыпали сахаром или вовсе сахарной пудрой. Не обошлось и без нетерпения, которое спазмом перехватывало горло — каждый такой раз особенно сильно хотелось сделать глубокий вдох. Общее веселье огоньками вспыхивало в собственной голове, прямо как обычно рябила лампочка перед тем, как полностью перегореть. Не обошлось и без сожалений и грусти — те явственно горчили под языком… от этого очень хотелось пить, но как раз воды под рукой не находилось. Был даже страх, от которого невольно немели губы. Слишком. Всего слишком. От такого разнообразия вкусов, ощущений и чувств тошнило. И лишь часто сглатывая собственную слюну, он мог хоть как-то подавить этот порыв. Голова кружилась и будто горела изнутри, как забытый на плите чайник — Винтеру казалось, что еще немного и он услышит характерный свист, а из ушей повалит дым. Конечно, обошлось без последнего, но внутри все равно все гудело и дрожало. А голову так и вовсе пришлось лбом прислонить к холодному оконному стеклу — жаль только, что то слишком быстро нагрелось от соприкосновения с горячей кожей, на которой успела выступить испарина. Даже спокойствие, идущее от Тома, никак не помогало, оно просто не справлялось с той сбивающей с ног волной, которая всей своей мощью обрушилась на Гарольда.              — Не могу поверить! Мы увидим море!              — Нам можно будет в нем искупаться?              — А я плавать не умею…        Гарольд устало прикрыл глаза. Дышал буквально выверено по секундам. Глубокий вдох через нос — воздух стройным потоком врывался внутрь с едва слышным свистом. Задержать дыхание секунды на три, не больше. Выдох почти бесшумный, но резкий — Винтеру нужно было лишь немного приоткрыть губы, чтобы тот вырвался, словно сам мечтал наконец вырваться из живой западни и оказаться вне тела, внутри которого оказался заперт на целых три секунды.        Легче от этого тоже не становилось. Но радовало хотя бы то, что, благодаря размеренному дыханию, его не вырвало.              — Это ещё что! — Голос Джека Гарольд узнал даже в таком состоянии. — Мне старшие по секрету рассказали про одну крутую штуку…        При этом он так забавно выпятил грудь. Не иначе как от гордости и важности так распирало. Ну, а как же? Ведь старшие ему что-то доверили — хотя старше они всего-то на пару лет. Однако раз они доверили, значит, считали за своего. А это у приютских повод для гордости.              — Там, где мы остановимся, есть пещера одна… — даже голос понизил до громкого шёпота… словно хотел этим показать, что все сказанное им является тайной за семью печатями. — Так вот старшие сказали, что там водятся призраки!              — Не может быть!              — Правда, что ли?!              — Самые настоящие призраки?!              — Страшно…        Взгляд Гарольда невольно замер на Джеке, концентрируя свой интерес на нем. Тот так важничал от того, что его слушали жадно и с большими глазами. Сейчас этот задира выглядел так словно ему принадлежал весь приют, да еще и сам Лондон в придачу. Винтер это даже невольно представил. А именно корону, что слишком велика для Брауна и при каждом движении спадает вниз, на середину лба. Еще обязательно королевская мантия — куда же без нее? Вот только она слишком длинная. И Джек в ней точно запутается, да так, что грохнется на пол, а корона попросту свалится с его маленькой головы и покатится дальше. И это зрелище показалось настолько забавным, что Гарольд обязательно рассмеялся, если бы у него были силы на это.              — Думаешь, все правда?        Голос Реддла настиг его настолько неожиданно, что Винтер даже нашёл в себе силы оторваться от стекла, к которому прислонялся, и обернуться на своего соседа, оставшимся таковым даже в автобусе — впрочем, у него не было возможности выбирать, ведь места распределились так же, как все и жили… то есть соседи по комнате, остались соседями и в автобусе. Но больше удивил не голос, а сам прозвучавший вопрос. Вот от кого-кого, а от него Гарольд даже не предполагал услышать ничего подобного.              — Думаю, старшие все придумали, чтобы попугать младших. Они часто так делают, — все же ответил Винтер. — Я не верю в призраков. Думал, ты тоже.        Том и правда не выглядел тем, кто легко верил чужим словам. Тем более, если в них заключён такой вот бредовый смысл. Нет, странности обоим не чужды. Но странности странностям рознь. И Реддл, верящий в откровенные байки и призраков… это волей-неволей сбивало с ног.        Сам Гарольд и правда не верил в призраков и прочую чушь. Поэтому слова Джека не произвели на него ровным счётом никакого впечатления. Есть ли в той пещере призраки или нет… Нет, Винтер никогда не считал себя храбрецом или каким-либо бесстрашным героем — такие только в сказках бывают, однако трусом признавать самого себя тоже отказывался. Так что, он не верил в призраков не потому, что боялся их. Просто не верил… и все.              — Я и не верю, — отозвался Том. — Просто интересно, что это за пещера.        Гарольд хотел было ответить что-то еще, но его реплику оборвали буквально в зародыше.              — Эй, там!        Винтер старался сейчас смотреть, куда угодно, но точно не на Джека. Нет, он его не боялся, однако конфликта прямо сейчас хотел меньше всего. Все же лучше ему не стало.        Окликнул их, к слову, именно Джек. Либо потому что ему вдруг стало скучно, а задирать Гарольда и Реддла было его любимым развлечением, либо заметил интерес к своей персоне. Хотя интересом это вряд ли можно назвать. Со стороны Винтера это точно не было чем-то подобным — просто остановил на нем взгляд, не более того. Тома же тоже явно не интересовал сам Джек, скорее уж, то, что он говорил… ну, о пещере и призраках.              — Да-да, я о вас, придурки!              — Чего тебе? — грубо откликнулся Том.        Голоса в автобусе стали тише. Видимо, новость о «море» стала не так привлекать, как то, что происходило сейчас. Хотя не удивительно. Приютские всегда слушали Джека с открытым ртом. Поэтому никак не могли пропустить очередное его «выступление». Гарольд так и не понял всего этого… не понял, что же все такого особенного находят в том, чьим лучшим достижением является: кинуть в голубя камень, только лишь потому что тот «как-то не так посмотрел своим птичьим взглядом на Брауна».              — Наложили в штаны, только услышав о призраках? — усмехнулся.              — Захлопнись, Браун, — отрезал Том, сжав губы в тонкую линию.              — Эй-эй, повежливей, Реддл, — усмешка стала только шире. — Как знать… Может, я с предложением.              — Ну, и что за предложение? — голос Гарольда звучал устало и вымученно.        Собственно, можно сказать, что он был искренен сейчас во всем: в каждом звуке, вдохе и выдохе, даже в том, как моргал. Мальчишка, вымотанный всем тем, что слышал и ощущал, звучал ровно так же, как себя чувствовал.              — Ничего такого, — пожал плечами Джек. — Просто я тут решил… — запрокинул голову, делая странную паузу. — Я решил вас принять в свою свиту.        У Гарольда появилось стойкое ощущение того, что он споткнулся на ровном месте. Шел-шел по ровной дороге, не торопясь, как вдруг споткнулся… просто без причины, настолько неожиданными были для него прозвучавшие слова. И он даже не знал, как реагировать: то ли удивляться, то ли неверяще уставиться на Брауна, ожидая подвоха, то ли смеяться над словом «свита», которое тот так легко применил и явно не к месту, считая, что в участи его подпевал была хоть какая-то честь.        Том на это только прожег Джека взглядом и демонстративно отвернулся, явно не намереваясь продолжать разговор.        Автобус тем временем настойчиво продолжал своё движение. И, кажется, даже не собирался замедляться — значит, до той деревни было ещё достаточно.              — И… что нам нужно для этого сделать? — в противовес явного самодовольства Джека, в голосе Гарольда звучала все та же вымотанность… просто к ней ещё прибавилась и осторожность.        Мальчишка почувствовал на себе взгляд Тома. Судя по его на короткий миг вспыхнувшим эмоциям, ему совершенно не нравилось, что этот бессмысленный, по его мнению, разговор все продолжался.        Нет, Гарольд не грезил о том, чтобы оказаться в свите главного задиры приюта. Но ему было даже интересно, что тот задумал на самом деле. То есть? То и есть. Не мог Браун просто так решить подружиться с тем, кого любил поколачивать. Что тут говорить? Неожиданное перемирие? Винтер не был настолько глуп и наивен — хотя Реддл сейчас безусловно именно так и подумал, ведь, на его взгляд, его сосед являлся самым настоящим олицетворением наивности и глупости.              — Я так и знал, что вы давно этого хотели, просто молчали! — Джек всем телом развернулся к Тому и Гарольду, полностью сконцентрировав своё внимание на них. — А нужно всего ничего! Одна проверка на смелость, и вы в моей свите! — прозвучало даже по-своему торжественно.              — Проверка на смелость? — переспросил Винтер, не уловив суть.              — Ну, что-то вроде того… — скосил взгляд куда-то в сторону с таким видом, словно пытался подобрать нужные слова, а они не только не находились, но даже те «почти подходящие», видимо, разбегались в стороны. — Считайте это чем-то вроде ритуала посвящения в оруженосцы будущего рыцаря… Джека Сильнейшего!        Вот честно… Если бы можно было лопнуть от чувства собственного превосходства и важности, то Браун тут бы уже больше не сидел.        Том на это все отреагировал весьма однозначно. Лишь проговорил на грани слышимости, почти не размыкая губ: «Откуда только такой идиот, как ты знает слово «оруженосец»?». Вот только Джек, находясь на своей волне, его и вовсе не расслышал. Это, наверное, к лучшему.              — И в чем же заключается это… этот ритуал посвящения? — решил все же уточнить Гарольд.              — Ничего сложного, — отмахнулся Джек. — Всего-то и нужно улизнуть из-под носа наших старых кляч, — он никогда не испытывал даже капли уважения к смотрительницам. — …и провести ночь в той пещере, — закончил он. — Никто не говорит, что сегодня. Я понимаю, что вам надо собраться с духом и все такое. Но сделать вы это должны, раз хотите оказаться в моей свите, — добавил мальчик под аккомпанемент собственной усмешки.        Улизнуть из-под опеки смотрительниц и правда не так уж и трудно — тут задира не приврал. А вот пещера… Нет, конечно, можно было понадеяться, что речь шла о какой-то другой, самой обычной пещере, но… вряд ли. Гарольд уже знал, о какой именно шла речь. Однако все же счёл нужным спросить.              — Ты про ту самую пещеру? Да?              — Ага, — кивок. — Про ту самую. С призраками, мертвецами и псами, у которых горят глаза. Как я говорил, ничего сложного, особенно для оруженосца такого рыцаря, как я.        Не имело смысла ему говорить, что он никакой не рыцарь, и что никакая ночь в какой-то там пещере не может стать поводом посвящать кого-то в оруженосцы.        К слову, ещё до недавнего времени, Джек утверждал, что в пещере лишь призраки. Но как-то так получилось, что теперь там обитали мертвецы и псы с горящими глазами — соседство, конечно, странное, с какой стороны ни посмотри. И если раньше во все его россказни верилось с трудом, то сейчас все воспринималось максимально неправдоподобно.              — Или вы… все-таки струсили?       

***

             Садбрук — небольшая деревенька в округе Уэст-Линдси графства Линкольншир в Англии. И она ничем не отличалась от сотен других маленьких деревень, которые даже и на карте не всегда отмечались: тихая, безопасная, приличная, мирная. Все жители знали друг друга с малых лет, да и к ежегодному приезду на лето приютских детей давно привыкли. В подобных деревнях вообще, как правило, ничего странного и необычного не случалось — лишь одна рутина изо дня в день. О нет, никто не испытывал никаких неудобств, наоборот… гордились своими ровно подстриженными лужайками, откормленными курами и другими животными и, конечно же, политыми цветами, неодобрительно относясь к любым странностям, загадкам, несуразицам и нелепицам. Наверное, именно поэтому жители крупных городов ближе к старости мечтали перебраться в одну из таких вот маленьких и тихих деревень — тогда хотя бы не придётся следить за хроникой самых разных событий в газетах.        Садбрук была именно такой деревней, хотя жители предпочитали небрежно и как-то «по-семейному» сокращать это название, клича ее просто «Брук». Полное «Садбрук» можно было углядеть лишь на деревянной облупившейся табличке, что стояла при въезде в деревню.        Брук никак не закрепилась в мировой истории. Она не могла похвастаться ни древними памятниками на своей территории, ни происшествиями. У неё и достопримечательностей-то не было, если не считать пляжа с выходом в открытое море и той самой пресловутой пещеры. И то… первым могли похвастаться многие другие прибрежные деревни, а второе и вовсе сложно считать достопримечательностью. Хотя… была ещё церковь, посвящённая Эдуарду Исповеднику. А так, все, как у всех, — стандартный набор: несколько магазинов, пара кафе, несколько парикмахерских, заправочная станция, две детских площадки, сельская ратуша, небольшой рынок, школа, небольшая библиотека… ну, и все, если не вспоминать о той церкви, пляже и пещере.        Впрочем, отдельного упоминания стоят здешние газеты — одна такая попалась на глаза Гарольду, когда они вошли в их временный дом, где всех и разместили. На самом деле, газета в этой деревеньке не могла похвастаться ничем особенным — самопальная, а если постараться, то и вовсе можно углядеть пару ошибок… не чета лондонским. Только на последней странице можно было заметить небольшую заметку о том, что в пещере, которая расположилась на окраине деревни, впуская в себя морскую воду с избытком, кто-нибудь увидел «очередного» вампира или ожившего мертвеца. Но до последней страницы мало кто доходит, зная, что напоследок оставляли неправдоподобную, а главное… «неправильную» чушь — по крайней мере, так сказал им мужчина, который выступил кем-то вроде временного гида. А если кто лениво и доползает до той заметки, тоже не испытывает особого удивления. Подобные «новости», связанные со странностями в этой пещере, появлялись стабильно раз в месяц и то, только благодаря россказням очередного выдумщика и болтуна — местные к этому привыкли… опять же по словам того мужчины. Джек еще на это шептал остальным, что тот «гид» просто пытается всех успокоить, чтобы к ним продолжили приезжать, а так все правда… даже про вампира.        А так… деревня, как деревня. Ничего особенного, если так подумать.       

***

             — И как давно ты мечтаешь стать оруженосцем этого идиота?        Именно этот вопрос задал Том, когда их оставили одним в их новой комнате, в которой они снова стали соседями.        К слову, эта комната мало чем отличалась от их приютской. Разве что, была уютней, но ненамного. Краска на стенах еще не облупилась и была бежевого цвета, а не пыльно серого. На окнах были относительно новенькие шторы, которые еще не успела попробовать «на зуб» моль. А еще комната была меньше. Тут были две кровати с чистеньким и свежим, хотя явно не новым, постельным бельем, один платяной шкаф, от которого разило лаком — видимо недавно покрыли, и тумба с лампой на ней. Ну, еще был деревянный крест на стене. Больше ничего.        Впрочем, сама комната волновала сейчас мальчишек меньше всего.        Винтер, к слову, не спешил отвечать. Не потому, что ему было нечего сказать. Наверное, все-таки было. Но он сейчас ощущал громадное облегчение от того, что больше не было всей той какофонии чужих чувств и звуков, которые буквально душили его в автобусе. Был только Реддл и его недовольство, которое ощущалось довольно ярко, но хотя бы не забивало ноздри и не пробивалось в черепную коробку. От этого… легче.              — Примерно в то время, когда ты заинтересовался призраками, — ответил Гарольд.        Он перестал вставать себе на горло и надавливать на него, общаясь с Томом. По сути, страха у мальчика перед ним не было никогда. Была изобилующая осторожность, как если бы мальчишка шел по тонкому льду и в любой момент тот мог пойти трещинами, а сам Винтер упал бы в ледяные и темные воды. Так вот… это ощущение исчезло, сошло на нет, прямо как вода, которая в конечном итоге испарится, не оставив после себя ни следа. Конечно, это не значило, что мальчик абсолютно перестал уважать своего соседа и следить за собственным языком… нет. С Реддлом иначе нельзя. За словами жизненно-необходимо было следить и не стоило позволять себе лишнего. Да и соседа он уважал. Просто стал в какой-то момент — Гарольд даже не знал, когда именно, а обозначение «после пожара»… не такое точное, какое-то расплывчатое — он стал чувствовать и говорить свободнее. Не совсем бесконтрольно, но внутренние рамки будто бы сдвинулись. Как если бы играя в какую-то уже известную ему игру, он понял, что тройка правил или больше… изменились. Теперь можно было играть по новому своду негласных законов, не боясь проиграть. Это было странно и… необъяснимо? Да, пожалуй, так. Все произошло как-то само собой. Тот пожар… он сжег не только Джона Доу и тот дом, но словно бы что-то еще. И вот в то время, когда пламя вокруг бушевало, а Винтер сидел на полу, окутанный тенью Тома, будто бы став ее частью, тогда… именно тогда он не услышал, но почувствовал этот треск. Что-то внутри треснуло, и в этой трещине появилось нечто новое. Что именно, Гарольд не знал, однако примерно оттуда тянулись корни многих изменений… пока еще слабые и тонкие корни, но они были.              — Я же сказал, что не верю в призраков, — в голосе Реддла улавливалось раздражение.              — А я не говорил, что хочу в оруженосцы, — парировал Винтер. — Но ты все решил по-своему. Как всегда.        Гарольд сел на кровать, свесив ноги вниз. Они едва касались пола — ростом мальчишка уступал многим в этом приюте, Тому в том числе.        Если так подумать, скажи он такое Реддлу до пожара, то уже стоял бы на коленях в то время, как все тело пронизывала боль, а крик пришлось бы сдерживать. Так было несколько раз. Винтер тогда не издавал ни звука из чистого упрямства и не сдавался до самого конца, пока Тому не надоедало. Именно тогда Гарольд, обессилев давал себе небольшую передышку, чтобы перевести дыхание, взять себя в руки. После пожара подобного больше не случалось. Хотя мальчишка все равно чувствовал ту границу, перейдя которую, ощутит ту боль, что затопит его сознание до краев, переливаясь.              — И что же я, по-твоему, должен был подумать? — Реддл выделил свое «по-твоему» особенно разраженным тоном с едва уловимыми нотками небрежности.        И его можно было понять. Том не любил чего-то не знать. Конечно, он понимал, что еще многое ему неизвестно. Однако те вещи и ситуации, которые происходили в непосредственной близости и касались его лично — это мальчишка знать должен. Гарольду, к слову, все это было известно, отсюда и его понимание. Но по-детски хотелось своеобразно ответить на ту ситуацию с пещерами, когда он невольно допустил возможность того, что Реддл верит в призраков и другой той чуши, которую нес Джек.              — Может, мне стало интересно, что он задумал?              — Ты несешь бред, — припечатал Том.              — Почему это? — Гарольд посмотрел на своего соседа. — Ты все равно хотел пробраться в ту пещеру, верно?        По сути, вопрос был риторическим. Ответ Винтер знал. Когда он только услышал, что Том заинтересовался той пещерой, понял, что так или иначе, мальчишка туда проберется. Даже несмотря на то, что смотрительницы, пусть и разрешили свободно перемещаться по Садбруку, в пещеру лазить запретили строго-настрого. Но… когда и кого останавливало нечто подобное, верно? И хоть Реддл пока и словом не обмолвился о своём намерении побывать там, Гарольд знал, что это самое намерение у того было, буквально чувствовал его.        Том, к слову, ничего не ответил. Он ждал продолжения реплики, которой лучше было бы объяснить странное поведение Винтера в автобусе, когда Джек заговорил о собственной свите и прочее.              — Так почему бы не совместить? — продолжил Гарольд.              — Ты предлагаешь подыграть и подставиться? — бровь выразительно изогнулась.              — Не думаю, что с его скудным мозгом удастся придумать что-то такое, с чем бы мы не смогли справиться.        Том ничего на это не ответил, но его раздражение улеглось, хотя и не исчезло полностью.       

***

      

«Комната Франчески сильно отличалась от той, где жили Том и Гарольд. Наверное, ее можно было назвать «чисто девчачьей». Вот только Винтер ни разу не был в комнате, где жила девочка. Поэтому судить об этом ему было сложно.

            

Она больше походила даже не на комнату, а на небольшой чулан. Тут, безусловно, были нужные предметы, которые и занимали большую часть пространства: кровать с каким-то вязанным цветастым покрывалом и подушкой, еще было странное подобие шкафа — его словно бы несколько раз латали, от чего тот стал совершенно кривым, неказистым и неправильным, еще имелась тумба с лампой — внимание привлекал бордовый абажур, на который оказалась небрежно наброшена какая-то серая шаль, был и стол — правда, если бы не пара книг, подложенные под одну из ножек, то он тоже оказался бы перекошен. Конечно, не обошлось без плюшевой игрушки-зайца. Тоже какой-то не правильный: левое ухо было основательно кем-то пожёвано, один глаз в виде малиновой пуговицы висел на тонкой нитке, а другой, пусть и пришит крепко, но пуговица была меньше, а ещё чёрная, также имелась пара-тройка разноцветных заплаток, а рядом с хвостом была ещё не зашитая дырка, из которой торчала сероватая вата.

      

Наверное, мальчикам не стоило здесь находиться. Смотрительницы часто говорили, что мальчикам и девочкам нельзя оставаться в одной комнате одним надолго. Но с другой стороны… Франческа сказала, что лучше в ее комнате, чем в коридорах — видимо, ей было не желательно, чтобы их увидели.

      

— Мы в понедельник уезжаем, — сказал Гарольд, в то время как Том предпочитал хранить молчание. — В Садбрук. Деревенька рядом с морем.

      

— Подожди… Садбрук? Серьезно?

      

— Ну, да… А что?

      

— Я просто тоже собиралась туда, — пояснила она. — Езжу туда на месяц каждое лето. У меня в Садбруке тетка живет. Грымза еще та… но готовит вкусно!

      

Гарольд даже не поверил сразу в то, что услышал. Как-то не ожидал, что Аттвуд тоже могла оказаться связана как-то с этой деревенькой.

      

Честно? Винтер затруднялся называть ее своей подругой. Но с ней было интересно разговаривать. Хотя больше привлекала ее честность. До сих пор вспоминался тот случай, когда она подставила свою щеку для удара — Том тогда впервые отступил от задуманного, звук пощечины так и не прозвучал.

      

Был ли он рад этой новости? Сложно сказать. Уж точно не был расстроен. По крайней мере, с ней было легче и как-то приятнее. Впрочем, Том этого мнения явно не разделял — вон, как губы поджал отвернувшись. И ведь нельзя сказать, что она его раздражала, но и особой радости не испытывал. Помнится он даже как-то сказал: «Если бы ее вдруг не стало, я бы не огорчился.». Жестоко? Возможно. Но… честно. Реддл, наверное, так и о самом Гарольде думал. И это уже не вызывало каких-то особых эмоций, ибо пришло понимание того, что тот просто не любит привязываться к людям и подпускать их близко… так легче. По сути, Винтер такой же.

      

— Значит, могли бы увидеться.

      

— Я не против, — с легкой и короткой улыбкой ответила девочка. — Я бы показала вам деревню.

      

— Мы бы и сами справились, — неожиданно прервал свое молчание Реддл. — Нам не нужна ничья помощь.

      

— У-у-у-у…. Какой злой, — Франческа нисколько не обиделась. — Будешь столько дуться, станешь злым и гадким волшебником!

      

Уголок губ Гарольда дрогнул в призраке улыбке.

      

Тому, наверное, пошла бы эта роль. Хотя «гадким» вряд ли станет, так что, только злым. Впрочем, что толку об этом думать? Волшебники все равно только в сказках и бывают.»

       Когда они вышли из временного дома, день уже стремительно клонился к своему закату. Вечерние сумерки обступали со всем стороны, словно бы служили лишним напоминанием о том, что долго им сегодня не гулять, если не хотят нагоняя от смотрительниц. Но ребятами это и сами прекрасно понимали.              — Ну, и как добрались? — спросила Франческа, встретившись с мальчишками, неподалеку от дома, где остановились приютские дети.              — Гарольд записался в оруженосцы к одному идиоту, — равнодушно отозвался Том, идя по проселочной дороге, рядом с Винтером и Аттвуд.        Мальчишка на это только вздохнул и покачал головой. Похоже, Реддл ему еще долго будет это припоминать. Хотя... Винтеру тоже было, что ему ответить. И этот ответ долго себя ждать не заставил.              — Никуда я не записывался, — все же счел нужным сказать Гарольд. — Ты, вон, вообще в пещерных призраков поверил, я же никому об этом не говорю, верно?              — Винтер… — почти прошипел Том.              — Ой… Я это вслух сказал, да? — раскаяния в его голосе не было ни грамма, а губы и вовсе дрогнули в невесомой усмешке.       

________________________________________________________________

             Джеккен Браун — именно под таким именем значился мальчик, известный в приюте… как «Джек», во всех документах. Вариант «Джек» он выбрал сам. Потому что это имя было короче, проще, да и звучало как-то легче. Хотя, возможно, все заключалось в том, что ему попросту не нравилось имя «Джеккен» — глупое, слишком длинное, а из-за двойного «к» при произношение создается впечатление, что человек заикается. Нет. Уж лучше просто Джек… хотя бы заикой не прослыть!        Он был из тех детей, для кого необходимо оставаться в центре внимания. Нельзя сказать, что некоторым детям оно и вовсе не требуется, нет. Просто к его отсутствию часть все же способна отнестись спокойно: то ли в силу своей скромности, то ли в силу взрослости, а, возможно, все и вовсе сводилось к складу личности. Джек Браун, как уже понятно, не отличался ни скромностью, ни взрослостью, которую можно было охарактеризовать, как «проницателен не по годам», да и каким-то уникальным складом собственной личности похвастаться тоже не мог. Но внимание любил и отчаянно в нем нуждался.        На самом деле, Джек Браун был самым обычным ребёнком. Медные кудряшки шапкой угнездились на его голове. Веснушки разукрасили чуть пухловатые щеки. Карие глаза почти всегда смотрели на мир с озорным блеском. Однако больше всего привлекал нос картошкой — обычно нечто подобное выглядит потешно и как-то даже гротескно, но ему… именно ему подходило. А ещё мальчишка нехило так вымахал, став самым высоким, рослым среди приютских его возраста. Тело пусть и оставалось все ещё нескладным, но уже не было тощим, только больше окрепло. «Высокий» и «крепкий» именно эти два качества были и будут наиболее важными, даже медные кудряшки, веснушки и нос картошкой терялись на их фоне. А если прибавить ко всему этому задорный нрав, нескончаемый запас энергии и жестокость, даже некоторую агрессивность, то становится понятно, как же так получилось, что Джек Браун стал главой приютских ребятишек и так и не потерял этого статуса несмотря на то, что прошло изрядное количество времени.        А ведь он в приюте не с рождения, что лишь прибавляло трудностей в становлении своеобразным лидером. Со скольки? С шести лет, ну, или около того. Джек до сих пор помнил, как его тошнило, когда впервые оказался в приюте Вула.       

«Друг матери подрабатывал извозом. Именно в его машине оказался Джек вместе со своей мамой. Вот только в какой-то момент двигатель оказался заглушён. Мать, сидевшая на переднем сидении, обернулась и посмотрела на сына долгим и странным взглядом — так она смотрела впервые. И, если честно, Джек тогда не понимал, что это могло значить. Но в детскую память особенно чётко врезались слезы, скопившиеся в уголках ее глаз, которые она спешно и даже как-то рвано смахнула рукой и… улыбнулась. Улыбка была такой же странной, как и взгляд. Ее словно бы и не должно было быть вовсе, будто бы ее приклеили к лицу неумелыми руками.

      

В глазах мальчишки тоже жгуче защипало, хотя… у него не было причин плакать… не было ведь? Джек никогда не относился к тем детям-плаксам, что лили слезы по всякому, даже пустяковому, поводу. Он плакал редко. Мама как-то даже сказала, что, будучи не смышленым младенцем, ее сын толком не кричал даже тогда, когда мочился в свои пеленки или хотел есть — просто смешно хмурил маленькие бровки. А тут… слезы сами рвались наружу, будто бы в ответ на скопившуюся влагу в уголках глаз матери.

      

— Джеккен… — ее голос дрогнул. — Джекки, ты ведь справишься… Я уверена, что справишься. Не можешь не справиться.

      

— Но… мам…

      

Джек не понимал, что мама имела в виду. Все было слишком странно, сложно, непонятно. С чем он должен справиться?

      

Однако никаких ответов не последовало. Рука матери легла на ручку двери, открывая. Взгляд… слишком короткий, но емкий — в этот раз слеза не удержалась веком и сорвалась вниз, проскользив по щеке.

      

— Прости, если сможешь…

      

Она вышла, закрывая за собой дверь. Машина тут же сорвалась с места, а Джек, развернувшись всем телом, все продолжал смотреть на стремительно удаляющийся силуэт той, благодаря кому появился на свет, той… кто была ближе всех… пока ее горчичное твидовое пальто не стало расплывчатым пятном, кляксой, которую должен смыть первый же дождь. Тогда он ещё не знал, что видел ее в последний раз.

      

[------]

      

Машина все продолжала ехать вперед. Сгустившаяся внутри салона тишина периодически нарушалась проклятиями, которыми водитель щедро осыпал выбоины и редких пешеходов, переходивших дорогу в неположенном месте. И так было ровно до тех пор, пока мужчина вдруг не решил заговорить с Джеком.

      

— Ты жив еще там, сзади?

      

Мальчик сначала словно бы и не услышал вопрос, но потом как-то медленно и неуверенно кивнул. И только с опозданием понял, что водитель, наверняка, его не видел, а значит… не видел и его кивка.

      

— Д-да… — голос почему-то дрожал.

      

Вопрос казался глупым и несуразным. Конечно, жив. Как иначе?

      

Но Джек не мог не заметить, что взрослые вокруг говорили ему странные вещи, которых он не понимал. Ему это совершенно не нравилось. Было множество вещей, коих мальчишка не понимал хотя бы в силу возраста. Обычно это воспринималось спокойно. Но… не сегодня. Мама вела себя слишком странно, как, собственно, и водитель.

      

— Ты это… Только не обижайся на неё… Ладно? — продолжил говорить друг матери.

      

Джек вспомнил, что его звали Бен. Возможно, он бы вспомнил об этом сразу, но как-то так вышло, что у мамы было слишком много друзей. И в какой-то момент мальчишка просто перестал запоминать их имена — не видел в этом смысла. Имя же водителя вспомнил лишь потому, что оно состояло всего-то из трёх букв, а ещё напоминало собою «Биг Бен» — в этом название тоже было «Бен».

      

На слова же про «не обижаться» Джек ничего не ответил. Не потому, что не хотел… совсем нет. Попросту не знал, что ответить. На что он не должен был обижаться? Почему мама просила прощения? С чем он должен был справиться? Все вопросы оставались без ответов и каких-либо пояснений. Это путало, сбивало с толку, заставляло теряться в догадках, в попытке понять, что именно было скрыто за этими вопросами и словами, почему именно они прозвучали.

      

— Думаю, она сама этого не хотела. Просто иногда такое случается… понимаешь, малец? Иногда так все складывается, что… — он словно бы задумался, подбирая подходящее слово. — …черт! — внезапно выругался, заставив тем самым мальчика удивленно моргнуть.

      

Взгляд сам собой скользнул к лобовому стеклу, а дальше и вовсе прорвался сквозь в него — прямо в даль, по той дороге, по которой мчалась машина. И впереди не было ничего, кроме пустыря и какого-то жалкого здания на нем.

      

Джеккен знал, точно знал, что есть места, которые притягивают к себе свет, добро и тепло. Мальчишка часто слышал о них в сказках или в тех историях, которые мама рассказывала перед сном. Но есть места… они злые от рождения. Тот дом, что был впереди… казалось, он сформировал сам себя. Как дерево, но сухое, безжизненное, без единого листочка. Если бы этот дом мог вдруг стать человеком, то несомненно обернулся бы каким-нибудь мерзким и беззубым стариком, что своим шамкающим ртом отчаянно просит хотя бы монету, вытянув руку.

      

— В общем, не держи на нее обид. Она не со зла. И это… не по своей воле, в общем. Просто так вышло.

      

Джеккен чувствовал, что его вот-вот стошнит. Нечто кисло-прогорклое комом подкатывало к самому горлу, отчаянно стремясь вырваться наружу. И он не знал, вызывало ли тошноту то стремительно приближающееся здание или… это были слова Бена.»

       Браун далеко не сразу понял, что значили те слова матери. Он ждал, что она вернется за ним, заберет из этого проклятого места. Однако женщина, подарившая ему жизнь, так и не приходила. Зато… вместо нее пришло долгожданное понимание. Понадобилось время, но оно все же пришло.        За ним никто не придет. Он никому не нужен.        Как-то вместе с этим треклятым пониманием, пришли воспоминания о том, как именно все сложилось именно так, а не иначе. И Джеку оставалось лишь удивляться, как он не понял всего раньше… еще до того, как оказался в машине Бена.       

«Дверь в комнату отчима была приоткрыта. И Джек обязательно бы вошел внутрь, если бы вдруг не услышал голос матери. Они явно ругались. В очередной раз. Недолго думая, мальчишка решил подслушать, ведь заходить внутрь сейчас было явно не самой лучшей идеей.

            

— Он мой сын! — крикнула мать.

      

— Но не мой, — возразил отчим.

      

— И что? Ты предлагаешь выкинуть его на улицу только потому, что он не от тебя? — практически выплюнула она. — А дальше? Выкинешь на улицу и меня, когда я наскучу?

      

— Послушай…

      

— Нет! Это ты послушай! — перебила его женщина. — Он всего лишь ребенок! Я не могу избавиться от него, как от ненужной вещи! Я нужна ему! Это ты понимаешь?

      

Мужчина явно не выдержал. Потому, как грохот, с которым он ударил кулаком по столу, заставил вздрогнуть даже Джека, который продолжал слушать, не замечая, как сильно вцепился в ручку двери. Даже костяшки пальцев побелели.

      

— Я не собираюсь кормить лишний рот! Особенно, если этот самый рот не имеет ко мне никакого отношения! — его басовитый голос был как никогда громким. — Для того, чтобы что-то требовать, сладчайшая, надо уметь, если не преумножать, то хотя бы сохранять!

      

На пару мгновений в кабинете отчима воцарилась тишина.

      

— Я помогаю тебе!

      

— Чем это интересно? Приближаешь меня к банкротству вместе со своим ублюдком?

      

— Да как ты…

      

— Не важно. Не говори ничего больше. Устал от этих бессмысленных скандалов, — оборвал ее на полуслове отчим, в его голосе ярко чувствовалась утомленность. — Я все сказал. Если ты хочешь брак со мной, то избавься от своего бесполезного довеска.»

       Тогда Джек мало что понял. Но время шло, и оно все расставляло по своим местам. Ведь именно спустя время мальчишка осознал, что тот подслушанный разговор напрямую повлиял на то, что с ним случилось. Именно из-за треклятого отчима он оказался здесь. Наверное, стоило винить мать… Но Джеккен не делал этого. Наоборот, нашел объяснение ее поведению — скомканное, детское, может, глупое, но оно было. Мальчишка просто уверился, что тогда был бесполезен для нее, в отличии от того мужчины. Ничем не мог помочь, ничего не мог дать, а отчим… с ним у нее была одежда, еда, дом. А еще тот был военным. Это ведь действительно круто, когда ты носишь форму, защищаешь Родину и имеешь этот ореол опасности, силы и непобедимости. Именно поэтому в какой-то момент у Джека родилась цель: «стать военным», причем, таким, которого посвятят в рыцари. Глупо? Возможно. Но он верил в это, как и в то, что, достигнув заветной цели, заберет к себе мать и будет лучше того отчима, которого она выбрала вместо того, чтобы жить с ним, ее сыном.        Становление славным воином, солдатом, а затем и рыцарем начиналось в представлении Джека с того, чтобы стать главным среди приютской ребятни. Не знавший отца, рядом с отчимом он чувствовал себя мерзким мусором. И ему совершенно не нравилось это ощущение. Хотелось от него избавиться, изорвать на кусочки, как изрисованный какими-то уродливыми каракулями лист, скомкать все и выкинуть на помойку. Поэтому, оказавшись в приюте, чисто инстинктивно ему захотелось больше не чувствовать этого, стать лучше, сильнее всех этих отбросов, среди которых невольно оказался. Умнее? Нет. Умниками обычно бывают хлюпиками. Люди понимают именно силу — вот, что усвоил Джек от отчима. И понял, что так все и есть. Сила решает. А когда нужны мозги… так для этого есть задохлик-Чарли — вот, кто был повернут на книжках, учебе и всякой другой умной ерунде.        План по становлению лидером был простым и почти воплотился в жизнь. Почему «почти»? Появилось препятствие на пути. Хлипкое такое, худощавое и с раздражающим упрямством в глазах. Том Реддл. Да-да, именно он. Он никак не хотел опускать голову. И что бы Джек ни делал, это раздражало. В принципе, на него вполне можно было махнуть рукой. А что? И так изгой, да еще и на голову полностью отбитый, похоже. Все бы на этом и закончилось, но в приюте появились новенькие. Пришлось заново доказывать собственное главенство. Все бы прошло без сучка и задоринки, если бы под ноги не попал Гарольд Винтер. Честное слово! Их с Реддлом можно было принять за братьев. Это сходство было лишней монеткой в копилке, казалось бы, безграничной неприязни.              

«БАХ!

      

Дверь с громким стуком ударилась о стену. Быстрые и резкие шаги, сбитое дыхание… Сжатый кулак с грохотом обрушился на письменный стол, который издал жалостливый скрип, и в комнате снова воцарилась тишина.

      

Еще один удар.

      

И снова грохот. От таких ударов на столе могла легко появиться вмятина, но Джека сохранность приютской собственности заботила в последнюю очередь.

      

— Эти ублюдки…

      

Джек часто выходил из себя. Для этого не нужен был какой-либо повод. Но эта злость была особенной. Ведь именно ее мальчишка ощущал тогда, когда вспоминал те странные и непонятные слезы матери. Слишком слаб. Никчемен. Ничтожен. Три чувства, которые раз за разом заставляли небольшие кулаки впечатываться в приютских детей, доказывая собственную силу. И только жалобный скулеж или плач заставлял те три чувства звучать тише внутри. Но эти двое… они не скулили, не плакали, не просили остановиться. Ничего из этого. Что бы Джек ни делал, не опускались на колени. Это раздражало, злило, выводило из себя.»

       Тот странный случай…        Да-да, имелся в виду пожар в гостевом домике. Это было странно. Но еще… это заставило других детей говорить. Не просто глупо болтать о том, что кто-то в очередной раз обмочил простыню или получил нагоняй от смотрительниц. Они говорили о Реддле и Винтере. Кто-то жалел, кто-то сочувствовал, а кто-то даже восхищался, искренне веря в то, что это они подожгли дом и не попались.        Но Джек знал. Знал, что это не они. «Кишка тонка!» — именно так отвечал он, стоило ему услышать восторги в их сторону.        Завидовал? Глупость какая. Чему тут завидовать? Они дохляки, каких мало. Даже сдачу дать не могут. А еще чокнутые. Да, точно. Отмороженные на всю голову. Ненормальные. А значит, не могут быть равны Джеккену. Ведь он… он…        Не слаб. Не никчемен. Не ничтожен.        План сформировался сам собой. Стоило только Брауну услышать о том, что их ждет поездка. Хотя нет. Заявить подобное было враньем. План сложился чуточку позже. Когда же? «Старшеки» позвали Джека с собой. Ведь он был достоин, заслужил достаточно, чтобы быть с теми, кто не пускал к себе слабаков и неудачников. Там мальчишка и услышал истории о призраках и прочем. Конечно, не поверил ни на грамм в сказанное. В конце концов, он уже не та мелочь, что писает в постель, стоит выключить свет. Но именно истории повлияли на все.       

***

             Новую временную комнату Джек делил еще с тремя мальчиками. Всех их знал хорошо. Наверное, их можно было называть друзьями. Конечно, друзьями. У Брауна было много друзей. А те, кто не являлся ими, были не более, чем жалкими неудачниками, которые попросту не достойны быть рядом с ним.              — Этот идиот согласился, представляете! — смеялся. — Он и правда подумал, что может быть с нами! Во дурак…        Конечно, Браун изначально не хотел перемирия ни с Винтером, ни с Реддлом. Он считал их странными и глупыми чудаками, чокнутыми, а таковым не место в свите того, кем сам себя считал мальчик — а считал он себя будущим рыцарем, человеком в форме, причем, не каким-то рядовым, что смотрит за порядком на том же рынке, нет… он считал себя лучшим с медалями и блестящим пистолетом на поясе. Не важно, что сейчас им Джек не был, им он станет в будущем. Для него это было так же очевидно, как и то, что Винтер и Реддл будут опозорены и повержены, что и должно случаться с врагами доблестных рыцарей. Именно врагами они и были.              — А вдруг он передумает? Или Реддл не пойдет с ним? —спросил Риччи, один из его дружков, в то время как Чарли молчал… в последнее время часто молчал. — А если… если они решили надуть нас? — продолжал. — Сами не пойдут, но настучат о том, что мы устроили вылазку после отбоя. Нас поймают и накажут. Что если они задумали именно это?              — Брось ты, — легкомысленно отмахнулся от его слов Джек, как от назойливой мошки. — Они, конечно, те еще… — фыркнул, так и не найдя подходящего слова. — …но не настолько умны и хитры.        Мальчишка невольно задержал свой взгляд на Чарли. Его очки-лупы всегда притягивали внимание. Честно признаться, Джеку всегда хотелось их разбить. Но, судя по всему, кто-то постарался до него — на стекле была крупная трещина.        Иногда Браун сам не понимал, как Чарли оказался среди них. Он надоедал своей любовью к дурацким книжкам — тот еще заучка. К тому же, тот еще слабак — казалось, стоит дунуть на него, и мальчишка упадет, будучи не в силах встать. А его вечно сползающие на нос очки… Честно? Порою так и хотелось их стянуть с его бледного с впалыми щеками лица и спрятать и так, чтобы он их потом месяц искал, подслеповато щурясь. Но именно этот очкарик когда-то прикрыл Джека перед смотрительницами, что как раз задумывали выпороть паршивца за очередную проделку. И, пожалуй, именно тот случай и стал причиной того, почему Чарли получил титул «оруженосец».              — А фесли омн фтрушит? — а это уже Бадди.        Светловолосый и пухлощекий здоровенный мальчуган. Но «здоровенный» — не ввысь, а вширь. Даже сейчас он жевал яблоко, которое сумел пронести в автобус и сохранить до того момента, пока они не получили свою новую комнату.              — Ты когда-нибудь перестанешь жевать, Бад?        На какой-то момент показалось, что пухлый мальчишка надулся еще больше, его лицо раскраснелось от натуги. Но… он всего-лишь попытался проглотить наспех слишком большой кусок, что, надо сказать, у него получилось. После Бадди неряшливо утер рукавом губы и подбородок, которые чуть ранее блестели от яблочного сока.              — А если они струсят? — повторил он свой вопрос более внятно и разборчиво.              — Не-е-ет… — насмешливо протянул Джек. — Они не струсят, — а последнее звучало уверенно.       

________________________________________________________________

             Следующая пара дней состояли из вылазок. Наверное, «идиот-Джек-Браун» обязательно бы назвал нечто подобное не меньше, чем «героическими походами». Но Том имел мало общего с мальчиком, который на каждом углу хвастался, что обязательно станет рыцарем, а в своем багаже так называемых подвигов имел только запугивание приютской детворы и голубей — с пернатыми и вовсе справился бы даже пушистый комок шерсти Стаббса. Поэтому для Реддла это были именно что вылазки, не более того. Заросшие травой холмы, аккуратные маленькие домики, чистые дорожки и уютные сельские церкви — здесь было и правда красиво. Наверное. На самом деле, судить самому Тому об этом было сложно. Честно? Ему самому тут совершенно не нравилось. Как на его взгляд, в Лондоне было лучше. Серый и колючий город хотя бы не обманывал своими цветочными вышколенными лужайками так явно, скрывая за ними презрительные взгляды в сторону «приютских приживал». Да, здесь детям, что волею судьбы остались без родителей, улыбались, но стоило отвернуться, как можно было услышать шепот, что своим раздвоенным языком успевал украдкой лизнуть чуть солоноватую кожу, заставляя передернуться… лишь бы сбросить мерзкое наваждение.        В компании Франчески за два дня ребята обошли все. И Том лишний раз убедился, что ему не нравился ни Садбрук, ни девчонка, что навязалась им в гиды с легкой подачи Гарольда.        Эта Аттвуд… Реддлу совсем не нравилась та «случайность», благодаря которой они теперь вынуждены встречаться чаще. И речь не про их знакомство, хотя, возможно, и про него тоже. Все их встречи-столкновения могли неизменно описываться именно словом «случайность» — не придраться, не избежать, не подготовиться. Но то, что тетка Франчески проживала в Садбруке и принимала у себя племянницу как раз тогда, когда воспитанники приюта приехали сюда же, раздражало больше всего. И в отличии от того же Гарольда, Том не находил во всем этом ничего хоть сколько-нибудь положительного. Он вообще откровенно жалел, что в тот день года три назад решил срезать путь, благодаря чему и оказался в проулке облитый помоями выплеснутыми из окна.        По правде говоря, Реддл бы и вовсе не пошел в такой компании гулять по городу. Почему? Ну, хотя бы по той причине, что не видел ничего интересного в разглядывании местных ухоженных лужаек под звуки неумолкающей девчонки рядом.        Они как раз остановились на мосту, что был перекинут через небольшую речушку, которая называлась коротко и по-свойски — «Флум». Гарольд и Франческа о чем-то говорили между собой. Том не особо вслушивался, ему было не интересно. Он облокотился на поручень, смотря вниз на воду, которая, в отличии от той же в Лондоне, могла похвастаться чистотой.        Краем глаза успел углядеть мимолетную улыбку Винтера, что мелькнула на губах в ответ на какие-то слова Франчески.        Нет, Том никогда не был тем, кто дорожил бы воспоминаниями о людях, которые его окружали. Но тот день… тот день он запомнил.       

«Миссис Коул на его пороге появилась совершенно неожиданно. Возможно, ее появление можно было бы предсказать. Но она и правда редко захаживала к Тому. А если и оказывалась вынуждена, то посылала вместо себя смотрительниц. Но, видимо, в этот раз без ее личного присутствия было не обойтись, раз женщина все же открыла дверь, переступая порог.

      

Возможно, миссис Коул что-то бы сказала. По крайней мере, Реддл буквально видел, что у той заготовлена целая речь. Но она не успела сказать ни слова. Вперед вдруг вышел совершенно незнакомый мальчишка, привлекая к себе все внимание.

      

У него были немного взъерошенные светлые волосы, которые едва-едва прикрывали уши. Кожа была бледная и… будто бы мраморная. А серые глаза смотрели на Реддла со странным любопытством. Все это можно было бы пережить, если бы не жуткая улыбка, которая больше походила на какую-то кривую трещину у безумца.

      

Честно? Том не знал, что с этим мальчишкой не так, но он не понравился ему с первой же секунды. И чем больше тот на него смотрел, тем сильнее Реддл уверялся в своем неприятии этого «гостя». Наивен и глуп — именно этот диагноз поставил мальчику Том. А в черноволосой голове уже постепенно появились планы по скорейшему выселению этого странного существа из комнаты. Уж что-что, а жить с ним в одной комнате он точно не собирался, и плевать, что там решила миссис Коул.

      

Стоило женщине уйти, как, к облегчению Тома, с лица соседа пропала эта глупая гримаса.

      

— Гарольд, — неожиданно нарушил тишину странный мальчик.

      

Хорошо, хоть хватило ума не протянуть руку для рукопожатия. Реддл не любил подобные жесты и не терпел, когда его личное пространство нарушалось какими-то глупостями, вроде протянутых конечностей.

      

— Том, — все же отозвался он.

      

Но продолжать знакомство уж точно не планировал. Наоборот, Реддл решил не иметь с ним абсолютно никаких дел.»

       Он стал улыбаться лучше. Впрочем, не только это. Реддл не мог не заметить всех тех изменений, что произошли с его соседом с того момента, как он впервые появился на пороге комнаты. С того самого дня Гарольд и правда изменился. Это не происходило резко и мгновенно, от того и казалось чем-то обычным, незаметным, если не задумываться, не всматриваться. И дело было не только в улыбке. Винтер научился располагать к себе окружающих. Нет, те же приютские ребята его все еще недолюбливали, считая странным, если не чокнутым. Зато для миссис Коул сосед Реддла стал самым настоящим «ангелочком» за эти три года. Она даже частенько ставила его в пример тому же Тому или Джеку, что вызывало раздражение, смешанное с каплей своеобразного восхищения — но в последнем мальчишка не признался бы даже под пытками.       

«Том тогда задержался в пустующей заброшенной комнате дольше запланированного — так и не бросил свои… «тренировки», где заставлял ложки, украденные из столовой зависать в воздухе, а иногда и выполнять более сложные пируэты.

      

Он уже хотел было выйти, как вдруг услышал голоса.

      

Надо сказать, что подслушивать мальчишка, конечно, не планировал. Но и уши так просто не заткнешь, верно? К тому же, узнав один из голосов, который принадлежал миссис Коул, Реддл решил не спешить выходить из комнаты. Эта женщина вполне могла сказать то, что пригодилось бы рано или поздно.

      

Том приник плотнее к дверям, чтобы не пропустить ни единого слова.

      

— Миссис Коул, вы ведь уже слышали, что сегодня учинил Винтер на занятиях? — всмотревшись а замочную скважину, Реддл понял, что говорившей была одна из многочисленных смотрительниц приюта.

      

— Уверена, мисс Одли, что ничего страшного не произошло. Или вы снова склонны драматизировать, как на прошлой неделе?

      

Том слышал о прошлом происшествии, хотя и не присутствовал тогда. Вроде как его сосед повздорил с Дином Бруксом — один из старших ребят. Хотя «повздорил» — не самое подходящее слово. Винтер никогда и ни с кем не ругался, в отличии от того же Реддла. Даже на прямые оскорбления, он молчал, правда, через пару мгновений с обидчиком, как правило, происходила какая-нибудь «неприятная случайность». В тот раз все так и вышло. Брукс тогда оступился и упал с лестницы — падать было не высоко, так что, отделался легким испугом и парой синяков. Однако после этого некоторые дети утверждали, что его столкнул именно Винтер, хотя были и те, кто в противовес заверял, что сосед Реддла стоял слишком далеко, чтобы провернуть нечто подобное. Собственно, именно по этой причине тот инцидент и закончился ничем. Гарольд наказание так и не получил — его вину доказать не смогли.

      

В отличии от всех, Том знал, что виновником был как раз-таки Гарольд. В конце концов, он сам помогал своему соседу освоиться с теми силами, что у него были. И нет, делал это Реддл не по доброте душевной, а из желания выяснить, на что Винтер был способен. В итоге, их совместные занятия переросли в то, что они оба… вместе изучали то, чем владели, ставя своего рода опыты, эксперименты. Но сейчас все это не имело значения. Том, в любом случае, не собирался выдавать Гарольда. Да и не смог бы он этого сделать, даже если бы захотел — никто в правду не поверит.

      

— Да послушайте же! — воскликнула возмущенно смотрительница. — Я все видела своими глазами! Винтер поджег учебник Смита! — продолжила она.

      

Точно… Еще и Смит. Конечно. Куда же без него?

      

И ведь Реддл почти забыл про его существование. Это не удивительно, учитывая то, что мальчика в разбитых очках усыновили буквально через неделю после того пожара. И Том тогда был практически уверен, что больше его никогда не увидит. Он не знал, что того вернут обратно в приют по неизвестным причинам примерно через год. Слухи ходили самые разные, но об истинных причинах знали разве что… сам Чарли, да миссис Коул.

      

И Том бы сказал, что от возвращения Смита ему ни горячо, ни холодно. Но это было бы неправдой. А все из-за тех мелких неприятностей, которые тот устраивал, специально или нет. Даже вот… сейчас. Реддл был уверен, что Винтер не стал бы поджигать учебник этого четырехглазого без причины. Откуда эта уверенность? Просто Гарольд не был совсем уж идиотом.

      

— Надо обыскать его самого и его комнату! Уверена, что мы най…

      

— Прошу остановитесь, мисс Одли, — оборвала ее на полуслове миссис Коул. — Вы переходите все границы, ей-богу! — воскликнула она. — Обыски? Вы это серьезно? И на каком же основании? — ее бровь вопросительно выгнулась. — Учтите, что ваших слов недостаточно. Я слишком хорошо знаю Гарольда! — женщина вся приосанилась, будто бы была готова защищать соседа Реддла грудью. — Бедный мальчик… Он еще не оправился после пожара! Но все равно находит в себе силы помогать кухаркам на кухне, не пропустил ни одного занятия с учителями, а вы… Вам должно быть стыдно! Наговаривать на такого ангелочка… Уму непостижимо!

      

Дальше Реддл уже не слушал. Просто не видел в этом смысла, понимая, что Гарольда не накажут. И когда только успел стать… «ангелочком» для миссис Коул?..»

       Или еще один случай…       

«Они с Гарольдом стояли вместе в толпе ребят, чтобы получить у кухарок свою порцию на завтрак. Прошло долгих, кажущихся почти бесконечными, десять минут прежде, чем наступил, наконец, их черед.

      

Его сосед тем временем вышел чуть вперед, замирая прямо напротив кухарки, с которой был разделен стойкой. Том только и успел заметить, как на его светлом лице, обрамленном белесыми волосами, нарисовалась приветливая и теплая улыбка, в искренности которой усомниться не получалось, если не знать, как долго тот тренировал ее у зеркала. И слово «нарисовалась» подходило тут как нельзя точно. По крайней мере, так все видел Реддл. Гарольд, как на его взгляд, не улыбался в том понимании, в котором улыбались другие, а именно что рисовал улыбку, как талантливый художник, который отточил каждый свой штрих. И замечал это, похоже, лишь Том.

      

— Миссис Гиббз, здравствуйте, — заговорил Винтер. — Как Тедди? Ему уже лучше?

      

— Ох, Гарри… — сокрушенно вздохнула упитанная женщина, не замечая того, как Гарольд сильнее сжал собственный поднос — ему не нравилось простецкое сокращение собственного имени, однако поправлять ее все равно не стал. — Ему уже по-лучше, но хворает до сих пор. Испереживалась вся… а он все смотрит своими большими глазенками, ждет, что я помогу… а я… ну, что я могу? Времени же на дом почти нет…

      

— Давайте я вам сегодня помогу? — неожиданно предложил Винтер. — Может, тогда вы сможете уйти домой пораньше. Побудете с Тедди… Уверен, он будет очень рад!

      

Эта обычно сварливая тетка Гиббз настолько прониклась его предложением помощи и сочувствием, которое сквозило в голосе, что прослезилась — выступившую слезу, прокатившуюся по пухлым раскрасневшимся сальным щекам, утерла уголком фартука — впрочем, вряд ли для того что-то изменилось, ведь этот кусок ткани и раньше чистым можно было назвать весьма условно.

      

— Какой же ты все-таки чудесный ребенок… — почти умиленно вздохнула Гиббз. — Но лучше не стоит. Ты и так очень помог мне на прошлой неделе, — она благодарно улыбнулась. — Возьми лучше яблоко.

      

— Но у меня уже есть…

      

Негласное правило «одно яблоко в одни руки» впервые нарушалось так легко, тем более, со стороны кухарок. Реддл с подобным раньше не сталкивался.

      

— Бери-бери, — настояла миссис Гиббз, а потом, словно бы этого было мало, всучила ему еще и третье яблоко. — А это, чтобы угостить друга.

      

— Спасибо, миссис Гиббз!

      

Уже когда они отошли от столпотворения у стойки и направились к одному из свободных столов, улыбка буквально исчезла с лица Винтера. Словно… словно на холст плеснули воду, смывая искусно нарисованную картинку, не оставляя и следа.

      

— Ну, и кто такой этот «Тедди»? — с нескрываемым пренебрежением все-таки спросил Том.

      

— Кот миссис Гиббз, — ответил Гарольд. — Он недавно съел что-то не то и заболел.

      

— И какое тебе до него дело?

      

— Никакого, — неожиданно коротко, рублено и безразлично. — Мне плевать, даже если Тедди помрет. Но ей он важен.

      

— Зачем тогда все это?

      

Вместо ответа Винтер просто положил на поднос Реддла то самое яблоко, которое, по словам миссис Гиббз, предназначалось «другу». И сделал он это так, словно подобный жест способен был объяснить все без слов.»

       И таких вот случаев было много.        Реддл отчасти понимал, почему Гарольд вел себя так, а не иначе. Но лично он считал, что вполне мог обойтись без лишних яблок, без того, чтобы миссис Коул называла его «ангелочком», и все в таком духе. Сколько бы Винтер ни пытался достучаться до друга, втолковывая ему о том, что иногда нужно говорить людям именно то, что те хотели услышать, Том не воспринимал это. Ему было удобно и так.        И вот сейчас, стоя на мосту и наблюдая, как на губах Винтера то и дело мелькала улыбка, обращенная к Франческе, Реддл все больше чувствовал… злость? Да, именно ее. Она зарождалась где-то внутри. Пузырилась, медленно поднимая вверх, как постепенно закипающая вода в медленно нагревающемся чайнике.        Том как-то нервно пробарабанил пальцами по деревянному ограждению. Один стук с паузой средним пальцем, и еще четыре быстрых и коротких указательным.        А от нее-то ему что надо? В искренность Гарольда он не верил потому, как и без дополнительных разъяснений знал, что тому было плевать на девчонку. Ведь будь это иначе, мальчишка бы не улыбался — за эти несколько лет Том уже неплохо изучил своего соседа. Единственное, чего сейчас не понимал, так это то, что же именно ему от нее понадобилось.              — Ну-у-у… — Франческа как-то неловко завела руки за спину, сцепляя их там в замок. — Больше мне нечего вам показать… Садбрук вообще небольшой. Так что, похвастать тут особо нечем, — пожала она плечами с некоторым сожалением.        Реддл не особо разбирался в девчонках, тем более, в таких вздорных, упрямых и невыносимых, как Франческа. Однако даже его довольно скудных знаний хватило с лихвой, чтобы понять, что заканчивать их прогулку ей не хотелось, но и растягивать ее дальше она не могла. Это было настолько очевидно, что буквально бросалось в глаза.        Том же испытал облегчение о того, что их блуждание по Садбруку завершилось, чего даже не попытался скрыть. Он развернулся и сделал уже пару шагов с моста, когда вдруг остановился, услышав голос Винтера. Но он не окликал его, нет. Мальчишка снова обращался к Франческе, но нарочито громко… так, словно хотел, чтобы его услышала не только она.              — А как же пещера?        Этот вопрос совершенно точно был адресован Аттвуд. Но у Реддла возникло четкое ощущение того, что Гарольд на деле задавал этот вопрос сейчас ему. В голове так и звучало: «А как же пещера, Том?».        Он качнул головой, прогоняя дурацкое наваждение. Однако больше с моста попыток уйти не делал.              — Пещера? — Франческа даже растерялась. — Сейчас прилив… Мы не сможем попасть внутрь, — сказала она. — Но мы можем посмотреть на нее со склона, — добавила после небольшой заминки. — Если хотите…        Гарольд кивнул, тем самым обозначая свое согласие на еще одно «приключение». А сам посмотрел на своего соседа. Причем, цепко… внимательно так. И, видимо, что-то все же промелькнуло на лице Тома такое, что у самого Винтера в глазах отозвалось удовлетворением, которое бывало у «победителя». И за одно это захотелось ему врезать, а еще лучше… вновь увидеть его на коленях, когда тот в очередной раз будет терпеть боль.        Том и правда был бы не прочь посмотреть на пещеру. Но планировал это сделать либо в одиночестве, либо в компании Гарольда. И никакие довески в виде Франчески ему были ни к чему. Не знал дороги? Что ж… Не такая уж это была и проблема. Дорогу можно спросить, у кого угодно.        Но…        Винтер будто бы специально не оставлял ему выбора, заставляя общаться или становиться свидетелем «общения», как в случае с миссис Гиббз.        Злость забивала легкие так, что не продохнуть.              Хватило одного взгляда.        Кадык Гарольда едва заметно дернулся, а лицо свело напряжением. Он понял. Понял по одному взгляду на Реддла, что еще пожалеет о своих сегодняшних выходках. Но это будет потом. Сейчас же Том подошел к парочке, болтовню которой успешно игнорировал большую часть дня, заранее рассудив, что ничего путного не услышит.              — Оп-па… А вот и наши кандидаты в оруженосцы… — присвистнули рядом. — Нашли себе подружку?        Этот голос Том рассчитывал сегодня услышать меньше всего, узнавая говорившего практически сразу.        Мальчишка обернулся.        Да, перед ним был никто иной, как Джек Браун.        Грудь колесом, рядом извечные подпевалы… Но сегодня он выглядел особенно смешно — видимо, за те два дня, что Винтер с Реддлом в компании Аттвуд изучали Садбрук, тот тоже умудрился во что-то влезть. Только его приключения, похоже, имели все шансы называться «злоключениями», которые оставили следы на его раздражающем лице. На правой брови была ранка обработанная кастелянкой. Левое ухо оттопырено так, словно за него долго и упорно тянули в попытке научить «воспитанника» уму разуму. Разбитая губа покрыта сухой коркой. Однако несмотря на весь этот весьма жалкий и побитый вид, Браун смотрел на них троих с видом победителя.        Вообще так всегда было. Реддл к этому почти привык и научился не замечать, но конкретно сегодняшний день стал для него не простым, поэтому такой вот вид местного задиры стал последней точкой в длинном списке того, что подтачивало терпение Тома… а он ведь и так им не особо отличался.              — Вы только планы не стройте на нее особо, — усмехнулся Джек. — Или разве не слышали, что она делала?              — И что она делала? — эхом повторил этот повисший в воздухе вопрос Том.        Впрочем, в ответе он не был особенно заинтересован. Был уверен, что ничего кроме чистой и неразбавленной глупости тот сказать попросту не способен. И, надо сказать, Браун эти ожидания оправдал целиком и полностью.              — Вернее, кому она делала, — усмешка задиры стала еще шире. — Я слышал, что список длиннее, чем мой… — вместо окончания его пятерня легла на собственный пах, чуть сжимая.        Это не были его слова. Уж слишком громко и вычурно они звучали. Джек повторял за старшими ребятами, на которых равнялся. Лично Реддлу подобное казалось глупым, неестественным и попросту смешным, прямо как та самая первая улыбка Винтера, когда тот только оказался в его комнате.              — Не густо там имен значит, — ответил он Брауну.        Джеку понадобилась минута, чтобы добраться до «значения» сказанного. И как только он это сделал, с рыком бросился вперед.        Реддл инстинктивно напрягся, готовый то ли защищаться, то ли уклоняться.              — Че сказал?! ПОВТОРИ!        Вот только даже если он и хотел врезать Тому, чтобы отстоять свою задетую «рыцарскую честь», у него ничего не вышло. Хотя, пожалуй, такого поворота не ожидал никто из троицы. Дружки Брауна сами удержали его от… немедленной расправы над обидчиком.              — Стой! Да стой же ты!              — Еще одна драка и мы будем торчать в комнате до конца поездки!        После этих криков все и правда стало понятнее. А то Том уже и удивиться успел, что дружки Брауна вдруг за них заступились. Но они и не заступались вовсе, скорее уж, спасали собственные задницы. Впрочем, если бы не товарищи, Джек бы вряд ли сам остановился, даже вспомнив об угрозе провести в четырех стенах все время до отъезда из Садбрука.              — Я еще разберусь с тобой, Реддл! Слышишь?!        Подобные слова призваны внушать страх. Но Том не боялся, когда был младше. С чего бы ему испугаться сейчас? Особенно учитывая то, что рослый и нескладный Джек Браун все удалялся и удалялся, пока и вовсе не исчез из поля зрения.        Взгляд Реддла невольно скользнул по Аттвуд.        Еще недавно улыбающаяся шумная девчонка сейчас выглядела подавлено и даже разбито. Видимо, то, что сказал Браун, задело ее.              — Может… — проговорила вдруг Франческа, опустив свой взгляд, даже не попытавшись поднять его на мальчишек. — …все-таки завтра к пещере сходим?        В кои-то веке Том с ней был согласен. Нет, он был не прочь осмотреть ее и сейчас, но уже темнело. Не хотелось бы в сумерках оступиться и сломать ногу, к примеру. К тому же, как сказала Аттвуд не так давно, сейчас прилив, а значит, даже если и пойдут, то внутрь попасть все равно не смогут. Лучше уж утром.              — Да. Наверное, так будет лучше, — подал голос Винтер.       

***

             Отбой уже прозвучал, когда Реддл вошел в их с Гарольдом комнату. Та встретила его пустотой и тишиной. Сосед еще не пришел. Он задержался в обществе одной из смотрительниц — так что, вряд ли ему влетит за то, что находился за пределами комнаты после отбоя.              

«Я спать ложусь к исходу дня,

И Боже пусть хранит меня.

А если я умру во сне,

Пусть Боже вспомнит обо мне.»

       Привычная перед сном для многих молитва уже слышалась за стенкой.        Том знал ее наизусть. Ему положено было знать: смотрительницы учили, что вера в Бога — единственное, за что им нужно было держаться. И если хотят попасть в Рай, как хорошие мальчики, то обязаны были верить. Вот только Реддл не верил. И даже зная наизусть молитву, не молился. Исключением были лишь приемы пищи — тогда мальчишка искусно делал вид, что исполнительно всему следовал.        Он сел на кровать — пружины тут же отозвались надрывным жалобным скрипом. Прислонившись лбом к прутьям спинки, Том зашарил рукой под матрасом, где с приездом организовал свой маленький временный тайник, о котором не подозревал и Гарольд. Немного возни, и… он вытащил нечто, завернутое в тонкий серый платок.        Развернув ткань, Реддл вытряхнул на ладонь два кусочка металла, что привлекали взгляд серебряным блеском. Это были запонки. Хотелось бы назвать их как-то вроде: «самые обычные» и «простые», но нет, не получится. На каждой было выгравировано по букве «Н» — это ясно говорило о том, что те являлись именными и принадлежали довольно богатому человеку.        Том как-то задумчиво провел кончиком пальца по холодному серебряному краю.        Возможно, узнай Винтер о том, что Реддл все-таки что-то вынес тогда из пожара и, словно бы этого было мало, еще и сохранил у себя, то обязательно бы разозлился. Но мальчишка не смог поступить иначе, даже понимая, что оставлять такую вещь при себе не просто глупо, а еще и опасно. Гарольд же пока не подозревал о запонках, посмотрев на которые еще немного, Том снова завернул их в платок и спрятал под матрас.       

Он еще не знал, что когда...

...через два дня снова скользнет рукой под матрас...

...обнаружит лишь серый платок...

...в то время как запонки того самого «Джона Доу» таинственно исчезнут…