ненависть.

Меропа Мракс. Имя-воспоминание. Имя с протертыми от времени согласными. Имя, звучащее шелестом северного ветра. Имя, пылью оседающее на кончике языка. Том Марволо Реддл, пожалуй, любил свою удивительную мать. — Отец обижает тебя? — мама плакала, размазывая потекшую тушь по мраморному лицу. Её слёзы горчили отчаянием — Тому не нужно было пробывать, чтобы знать. — Нет, дорогой, всё хорошо, я просто… просто немного устала, — у этой женщины улыбки были нежные-нежные, взгляд чёрных глаз был добрым-добрым. — Почему ты остаёшься с ним? Мы в состоянии уйти! Дядя Морфин и дед Марволо примут нас! — Тому было не больше девяти, он был местами глуп и наивен, он не понимал всей силы пресловутого «Meine Ließe!», так часто слетавшего с женских уст, он не осознавал чужой зависимости, он не хотел видеть, он не желал знать. Его Mutter являла собой самого настоящего ангела, чьи крылья, к несчастью, были слишком белы для этого бренного мира. Его Mutter была ласковыми лучами апрельского солнца. Его Mutter отвечала драгоценному сыну с трепетной лаской меж снисходительных нот в приглушённом голосе: «— Разве люди несчастны, когда любят? — Да, когда они любят и не уверены в том, что любимы.» Он не любил классику — он любил науку. Он не любил классику, но сотни раз касался музыкальными пальцами ветхого переплёта старого издания «Призрака Оперы». Он не любил классику, но обожал свою мать тем самым сумасшедшим обожанием, присущим лишь безвозвратно оторванным от реальности безумцам. — И кто же ты, мама? — без особого любопытства спросил Том незадолго до её гибели — ах, если бы он знал! Мама поправила изящным пальцем выбившуюся из его прически прядь, мама приласкала сухой ладонью бледную скулу, мама прошептала с невыносимой тоской на лице, с отпечатком не гаснущей боли в сердце: — Я призрак, сынок, я призрак оперы, не имеющий завораживающего голоса, не проводивший розовые ночи во дворце проказливой султанши. Том даже спустя нестерпимо долгие года порой задумывался над хитросплетениями материнских слов. Том, повзрослев, постарев, помудрев, вглядывался в кукольное личико своей дочери. Она была прелестна, эта странная девчонка с глазами кошки и взглядом оленёнка. Её не хотелось касаться, не хотелось марать фарфоровую кожу видимыми одному лишь мистеру Реддлу кровавыми разводами — у него самого руки в багрянце по шею, и багрянец отчетливо виден ему, и багрянец совсершенно не заметен для прочих. А странной девчонкой, так хорошо смотревшейся среди маков, хотелось любоваться, хотелось покрывать воздушными поцелуями её пухленькие пальчики, хотелось не завидовать плуту-ветру, так интимно касавшемуся её кудряшек, её платьица, её оголенной шейки. Маленькую дьяволицу желалось зацеловывать до обоюдного изнеможения, до недостатка кислорода, до углерода, медленно но верно, отравляющего лёгкие, однако вместо этого он шептал ей в странном приступе неизбывной любовности: «Моя маленькая султанша, вам от меня не сбежать!», — она, конечно, его не понимала, равно как он не понимал Призрака: ведь по достоинству оценившая его труды султанша была куда лучше глупой Кристины Дае!

***

Пластинка стонала хриплым: «O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao!» — а Темный Лорд кубинские сигары курит в затяг, изысканно насилуя организм. Кудрявая малышка Гермиона бросается на шею едва переступившего порог малой столовой Долохова, улыбается извечно молчаливому Рудольфусу, благодарит Рабастана за очередную порцию вредного-вредного мороженого — с таким отменным вкусом бывает только у дряхлого старика Фортескью. — Мой Господин, — а вот и Беллатрикс с грудным голосом и призывно раскрытыми губами — красная помада на них смотрится так уместно, ничуть не вульгарно. Все женщины Темного Лорда так или иначе походили на его истлевшую мать, пожелтевшими лепестками чайных роз рассыпавшуюся на дне кристаллов бесстрастных глаз сына. Говоря о Белле-Белле-Беллатрикс, так удачно вписывавшейся в то самое «Ciao!» пыхтящего граммофона, она, пожалуй, нуждалась в своём Господине так же необъяснимо сильно, как нуждалась в Томе Реддле-старшем его страдалица мать. Темный Лорд обычно курит кубинские сигары в затяг, — испытывает шлюху Судьбу и силу собственного духа, — но иногда он всё же запасается терпением и раскуривает подружку с умением, со вкусом, со страстью. И неспешное курение чем-то напоминает знойные ночи с Беллатрикс. Она на вкус такая же солёная, с благородным ароматом плесени под конец, как те сигары, что мистер Реддл предпочитает в плохие дни — сегодня как раз такой. Сегодня отвратный день, потому что дочь забыла поцеловать отца с утреца, потому что его дочь сейчас обжимается с Долоховым, улыбается Рабастану. Но это всё не так важно: сегодня его лучший убийца, Макнейр, промазал. Сегодня чете Поттеров удалось скрыться и Господин в гневе — должно быть, потому его псы приволокли с собой Беллатрикс. — Мои бесценные друзья, — малышка Гермиона смотрит на него внимательно, и, наверное, следовало отдать приказ её увести, — напомните своему приятелю, почему некоторые из вас до сих пор живы? — да, всё же стоило отдать ребёнка в угодливые руки прислуги. «Папа», — беззвучно выдыхают сочные детские губки, её прелестные ручонки сжимают лацкан долоховского пиджака, её глаза расширяются в непонимании. — Дело принимает серьезные обороты. Я вынужден заняться ими самостоятельно, — облака сизого дыма сокрывают задумчивое лицо от безотрывных взоров. — Долохов, — тянет он, — займись крысой Петтигрю. Рабастан, — продолжает после недолгой паузы, — меня интересуют Блэк и Люпин. А дальше: традиционное чаепитие с шоколадным пудингом, неспешные разговоры ближе к закату, ушедшие мужчины и оставшаяся женщина меж широко разведённых хозяйских ног. — Глубже, Беллатрикс, — хрипит её драгоценный Лорд, а Белла, сейчас так похожая на преданную собачонку снизошедшего до редкой ласки Хозяина, безумно рада ему угождать. И широко распахнутые глаза, мелькнувшие во тьме приоткрывшейся двери не заметить повернутой к ним оголенной спиной Белле, и широко распахнутые глаза не остаются не замеченными беспричинно жестоким папой — он впивается в них, он хмыкает, вопреки удушающим хрипам, сильнее надавливая на вороную макушку. А следующим утром отца на завтраке нет, немецкая нянечка строго качает головой, приказывая имениннице есть едва испечённый торт: «Was ist los, Mädchen? Es ist voll mit Karamell, du liebst es so sehr!» — «Что же это такое, девочка? Он ведь с карамельной начинкой, ты же его так любишь!» — без труда переводит прилежная ученица и несчастная девочка Гермиона. Весь день её пытается смешить Долохов, весь день вокруг неё порхает назойливая прислуга, ненадолго заскакивает Нарцисса, вручая два подарка и протягивая открытку с незнакомым, но странно родным, тревожащим нечто глубинное в детской душе, почерком. С днём рождения, львёнок! Уже потом, лишившись шансов повернуть время вспять, к той поре — мисс Грейнджер узнает: это почерк её таинственной матери, большая фарфоровая кукла с шоколадным кудряшками — это подарок от второй половины не имевшей места быть полноценной семьи. Мать, мама, мамочка, знала ли ты, как была важна, знала ли ты, что ожидало меня? Мать, мама, мамочка, ты бы меня осудила, а Его, Его бы ты остановила? Мать, мама, мамочка, как ты посмела, отчего ты решила, что можешь оставить меня?! Нарцисса совершила большую глупость — она поддалась чувствам. Если бы отец нашёл записку, ей бы не поздоровилось. Но ведь рядом был ещё добрый здоровяк Долохов, он нахмурился, аккуратно забрал разноцветную картонку из хрупких ладоней, и предложил, глядя так всезнающе, ухмыляясь чуть криво и будто бы тоскливо: — Подарки наверняка куда интересней бумажки… распаковывай, Госпожа, а я потом тебе верну, — и вернул ведь, спустя много-много лет, но вернул. У Долохова тонкие обветренные губы имеют привкус одуряюще горького табака, и Гермиону от этого ведёт не по-детски. Гермиона вылизывается его рот, впивается полукругами красных ногтей в крепкую шею с четко очерченными венами, с бегающим кадыком. — Я, к слову, обижена на вас, мистер Долохов! Где мой заслуженный подарок? Где слащавое: «С днём рождения, Миона, расти большой и красивой!» — теперь-уже-женщина лукаво улыбается, ведя раскрытой ладонью от покрытой шрамами груди до кожаного пояса чёрных брюк. — У меня их целых два, — сначала он вручает бархатный футляр, чей житель будет ослепительно сиять на тонком запястье бриллиантами снаружи и лаконичным «Cartier» изнутри добавлять носительнице цены — в обществе снобов правила не меняются тысячелетиями. А после, когда дерзкая девчонка с ухмылкой отбрасывает прочь побрякушку, требовательно впиваясь в его лицо, он достаёт пожелтевшую от времени открытку, где насильно забытое, но навсегда знакомое: «С днём рождения, львёнок!» — взрывается искрами, траурным плачем отдаётся в сердце. Гермиона догадливая, Гермиона невольно отмечает как похож почерк той-самой-женщины на её собственный — легкий наклон вправо, большие пузатые буквы, вычурное «С» в начале. — Зачем? — её шальной настрой вмиг пропадает, её плечи отпускаются, её глаза блестят-влажнеют-стекленеют. — Я ведь обещал когда-то. К тому же, есть повод, — хмурится Антонин, закуривая. — Какой же? — она не хочет знать ответ, она жаждет увидеть своего проклятого отца, плюнуть в безупречное лицо, вопросить ломаными движениями искаженных болью губ: «За что ты так со мной?». За окном гремит гроза, горечь проснувшегося одиночества не даёт нормально дышать, а её любимый русский выдавливает из себя: — Она мертва. Самоубийство. Сегодня утром нашли труп. — Где папа? — в который раз за сегодня спрашивает она. Из Тома Реддла вышел прескверный отец. Том Реддл в день рождения своей дочери пропал со шлюхой Беллатрикс и её бездарным муженьком — так Антонин их мысленно, а в ярости и вслух называет — черт знает куда. А маленькая девочка плачет — мистеру Долохову от её слез так необъяснимо больно. У мистера Долохова мысли мечутся, мозги кровью обливаются. — Ну что ты, лапочка, Бог с ними со всеми, пойдём в парк аттракционов, а? — Гермиона обожала Антонина, отец был необходим её тревожному сердцу, в Долохове нуждалась её израненная душа.

***

Томас Марволо Реддл был просто мальчишкой. Мальчишкой, коему умирающий дядя в своё время даровал бесценный титул Мракса — знак принадлежности. Томас Марволо Реддл-Мракс. Сколько невинной крови на твоих руках? Сколько смертельных грехов за твоей спиной ластятся к ногам? Его печально известный дед сгнил в Азкабане. Торговля людьми, убийства и ещё черт знает что на десерт. Его мягкосердечный дядя выстрелил себе в лоб, будучи отчаянно и безответно влюблённым в свою истлевшую сестру. А Томас, Томас, спустя года, наконец, сумел воплотил в жизнь свою главную вендетту. Он спросил отца: «Ты ведь нас никогда не любил?» — расставаясь с пустыми надеждами, убивая собственное детство. Его papa был бесчувственной куклой с красивым, но пустым лицом, с мелкой и гнусной душой. Его papa — смерть его матери, её тяжкие муки. А Марволо Мракс так и не сумел простить ни дочь, ни сына, но он любил Тома, пускай, странно, редкими моментами появляясь в жизни мальчишки, но любил. Марволо Мракс сказал ему, выплевывая в шелковые платок остатки своих лёгких: — Жизнь — самое сложное испытание. Если хочешь победить, бей первым, никогда не сомневайся в себе, но и не смей недооценивать противника. Томас Реддл повторял эти слова точно мантру, однако порой Бог оказывается недоволен своими отпрысками, порой Господь вмешивается, дабы напомнить зарвавшимся во вседозволенности смертным отведённое им место. Трупы Поттеров плывут перед глазами, растворенные в воспоминаниях свиным визгом их проклятого выродка. «Ты облажался, Том», — разочарованно хрипит призрак хмурого деда где-то за плечом. — Вы арестованы по обвинению в убийстве, мистер Реддл-Мракс, — наручники сковывают руки Господина и его палачей — ждущие на улице люди в чёрном уже вдавлены лицом с размякшую от проливных дождей землю. Рудольфус, окровавленные руки которого трясутся, надеясь успокоить касаниями содрогающееся в гневе тело своей милой Беллс, с мольбой глядит на Него. Мол, как же так, Повелитель, неужели это конец? Неужели вы позволите Империи так легко порушиться? О, наивный Руди никогда не любившей тебя Беллатрикс, это — не конец, это — начало. Начало кровавых рек, холода в карамельных глазах, начало новой войны.

***

Нарцисса Малфой выглядит встревоженной, выглядит какой-то жутко разбитой. — Ты на время останешься с нами, Гермиона. До тех пор пока Милорд не вернётся — вроде и не ложь, вроде и ничтожно мало правды. — Привет! Помнишь меня? Я — Драко Малфой, — свою фамилию белобрысый мальчишка произносит с такой тошнотворной гордостью, с какой отец говорил: «Мы — потомки великого Слизерина». Салазар, конечно, великий, однако разве делает ли это особенными их? Особенными, великими, способными себе позволить грех гордыни мы становимся лишь слепив себя самостоятельно, построив собственную Империю, став истинным государем в глазах преклонивших пред нами коленья людей. Драко Малфой. Дракон. В этом мальчишке не было ничего от огнедышащего зверя из снов Гермионы. Ей нравились драконы, но у неё таковых никогда не было — должно быть, сказкам действительно не место во взрослой жизни. Были хорьки вроде того же Малфоя, Были змеи наподобие отца, Были волки, схожие с Долоховым. У Гермионы счёт кавалеров уходил за сотню. Желанных не только телом, но и душой — по пальцам посчитать. Возлюбленных до сумасшествия, до трепещущего сердца в высокой груди — один, быть может, двое-трое. — Можно вас поцеловать? — у Гарри Поттера изумрудные глаза прикрывали трепетавшие веера смоляных ресниц. Тогда ещё мисс Реддл-Мракс загадочно улыбалась, она схватила его за галстук, точно верного пса за поводок, она прошептала ему в губы: — А как же Джиневра, мистер Поттер, — юркий язык очертил подрагивавшую челюсть, обвёл беспокойные веки — знаете, они с моей матушкой тёзки. Это, видимо, становится традицией: уводить у Джиневр мужчин! — тут она звонко-звонко рассмеялась, она дышала, она шептала, она улыбалась, но всё ещё так сильно походила на фарфоровую куклу без намёка на людские чувства, что бравому офицеру становилось не по себе. Гермиона целовала врагов, Гермиона упивалась страстью тех, кто по наивности считал себя победителем. Гермиона знала точно: истинная Власть покоится в хрупких женских руках, в руках плутовок с миловидным личиком и влажными от лживых слез глазами — тушь обязательно стойкая, чтобы ни намёка на угольные разводы. Всему этому и ещё очень многому её научил дражайший papa. И коварный он, конечно, совсем не мог ожидать, что персональное создание взбунтуется, что смертоносная лава её шальных глаз в жадных объятиях сожмёт то ли гордого, то от шокированного его. — Ты всегда можешь исповедоваться, Гермиона. Бог милостив, он прощает грехи тем, кто искренне кается в содеянном. Удивительно красивая женщина с чёрной вуалью на пол-лица широко и открыто улыбалась алыми губами. Она одарила старика из собственного детства пронзительным взором, ломанным движением правой брови, она, тщетно пытаясь скрыть ликование, ответила: — Но проблема в том, что я ничуть не каюсь, святой отец. — Неужели Милорд был тебе столь отвратными родителем? Юная Дельфи боготворит своего папу, — нечто похожее на осуждение, нечто схожее с неверием мелькает в прозрачных глазах собеседника. Гермиона смеётся неприлично-громко для повода, по которому все они здесь собрались. Знакомые незнакомцы оглядываются, священник смотрит как-то разочаровано, точно стараясь пристыдить — зря, ибо из её сознания стыд с хирургической точностью извлёк проклятый отец. — Как вам сказать, друг мой, — мимолетно коснувшись губами его покрасневшего уха, встаёт к тучному телу вплотную — жутко неприлично в любой ситуации, но особенно для повода, по которому все они здесь собрались. — Первый раз я была изнасилована своим Vati в девятнадцать. А после, по прошествии многих лет, лет моей скоротечной молодости, которые обратились в нескончаемые круги ада без малейшего шанса на милосердие или хотя бы перерыв, плюнув в лицо всему, что было, всему, что Ваш Хозяин успел сотворить, он знакомит меня со своим новым выродком по имени Дельфини. Меня, послушную дуру Гермиону, лишившуюся прелести материнства, счастья семейной жизни и невинности. Девчонка боготворит папеньку? Быть может, оттого, что слишком мала, дабы папуля сумел ознакомить её со своими действенными — как он считал — методами воспитания непослушных Леди? — Гермиона… — с каждым словом — тихим шёпотом на ухо — морщинистое лицо бледнеет всё больше. А она тем временем думает, что очевидно сошла с ума. Вот так просто выплюнуть в самый (не)уместный момент всё, что копилось десятилетиями. «У старикашки, — хмурится в презрении, — случайно не случится передозировки чужой ненавистью? — мысленно смеётся собственному остроумию.» Мистер Слизнорт, в роскошной рясе, все равно не сумеет понять. В этом абсолютно уверена сумевшая склеить себя слезами женщина в чёрном. Она ощущает себя донельзя довольной тем, что сумела сорвать эту маску лживой добродетели с жирной морды папашиного приятеля, не подозревая, что именно ему некогда исповедовался её отец, ему он доверял тайны своей грязной душонки. Прелестная в своем кратком торжестве женщина в чёрном, не знавшая разбитого взора Томаса Реддла, проклятого Лорда Мракса, убийцы и палача, рассыпавшегося лепестками шипастый роз «Волдеморта», как-то произнесшего, словно в самом деле ища понимания и прощения Господа: «Я грешен, святой отец. В заключении у меня было много времени на ненужные раздумья и неприятные воспоминания. Вы помните мою мать, правимую безответной любовью, напоившую и соблазнившую моего эгоистичного отца? Вы ведь знаете каким было моё детство: я жил в ненависти, я не знал верной любви, — разве что нежные поцелуи догоравшей в равнодушии супруга женщины. Я верю в милосердие своего Бога, на моих плечах тысячи грехов, однако я собираюсь покаяться лишь в одном… Я виновен в том, что слишком похож на безответно влюблённую Меропу Мракс. Я не имею права губить жизнь своей юной возлюбленной, но я не могу иначе. И я каюсь в ещё не совершенном грехе, я каюсь в том, что разобью самую важную для меня жизнь». Он пришёл к своему другу-наставнику-подчиненному первый раз за два года на свободе. Он, успевший поседеть, обретший с десяток новых морщин, утративший способность жалеть и прощать, карающий за малейшую ошибку. — Молчишь, Гораций… Старик с выражением боли на лоснящемся лице взглянул на своего ученика, мальчишку, за коим приглядывал всё детство. Старик вспомнил страдания крохи-Тома, такого одиноко, окружённого одними лишь серыми стенами особняка на холме. Старик, обречено покачав головой, прошептал со знанием: — А что ты хочешь услышать, Том? — он был одним из немногих, кому было дозволено его так называть. Оба знали о ком идёт речь, но никто не решался произнести её имя. — Кровь Мраксов играет с тобой злую шутку, — громкий выдох в широкую спину и одинокая слеза по невинной жертве собственного отца. Я встретила её чуть позже. Она была в белом. И в тот вечер с бутылкой вина — обязательно грузинского — тоже в белом. Я, помнится, совершенно охмелев, спросила о прощении и о ненависти, она, помнится, ответила: «Есть, милая, такие вещи, что не прощают. Есть в жизни каждого такие люди, коих ненавидеть — хотя заслужили они этой ненависти сверх смертельной дозы — не получается. Но ненависть далеко не обязательный компонент умелой мести, напротив, детка, без ненависти, на поостывшую голову — куда лучше».