Тишина

Брок сжал совершенно бесполезный телефон, взвесил в ладони и едва удержался, чтобы не швырнуть его о стену, разбить к чертовой матери, раз ни на что больше не годится, кроме как показывать время и оповещать о том, что ничем толковым помочь не может. Злой оскал дернул за уголки губ, обнажая зубы. Вроде бы Брок уже разучился удивляться, а тут... На его памяти еще не бывало такого, чтобы сотовая связь полностью ложилась, по крайней мере, в Штатах. Не на полчаса, на час, а вот так вот глобально. На Ближнем Востоке, в пустынях — да, в Сибири — очень запросто. Россия удивляла своей странной неприспособленностью к нормальной жизни, никаких условий для человека. Там вообще подчас было проще общаться дымовыми сигналами, чем пытаться найти сопку повыше или лезть на дерево. Даже спутниковые телефоны сдавались и переставали ловить или разряжались за пару минут из-за залежей каких-то минералов под ногами, о которых знали все местные, но почему-то их не разрабатывали. Но то дремучая Россия, а чтобы в американском городе — и такое… Взгляд снова заскользил по кривой линии трещины на потолке. Землетрясение? Возможно, это оно что-то повредило так фатально? Повалило несколько вышек? Нарушило работу электростанции? Но все это было ночью, и Брок отказывался верить в то, что за все это время ремонтные бригады не сумели справиться с последствиями. Чем они занимались? Брок передернул плечами. Вспомнилась ночь, неожиданно спокойный голос Лаки в трубке и… звон битого стекла за стенкой. Гостиная! — Блядь, — глухо выругался Брок, с силой потер лицо ладонями, все же бросив телефон на незаправленную постель. Пусть живет. А вот в гостиную идти было откровенно неохота. Мало ему проблем с собственным самосознанием, пиздецом за стенами квартиры, так теперь еще и внутри убираться. И что-то подсказывало, что работы там немало. Пройдя мимо гостиной и нарочно не заглядывая туда, Брок обулся в прихожей, не хотелось потом из стоп вынимать острые осколки и отмывать квартиру еще и от крови. На всякий случай он осторожно выглянул за входную дверь, чтобы убедиться, что и на этаже света нет, и вернулся к себе. Заперся как следует, только музыки сейчас не хватало как-то особенно сильно. Уборка его ждала. Что бы ни произошло с миром, он может на какое-то время и обломиться с разбором и спасением, для начала Брок должен навести порядок в собственной квартире, а потом уже все остальное. Док бы, наверное, и тут приплел какой-нибудь хитровыебанный диагноз, провел странные параллели, многозначительно кивал бы, сцепив перед лицом пальцы в замок и глядя поверх очков. Но Броку было насрать, сейчас, по крайней мере. Ему было даже хорошо, несмотря на то, что отдыха не предвиделось еще как минимум пару часов. Войдя в гостиную, захотелось выйти и больше туда не заглядывать. Ну не пиздец ли? Непонятно из-за чего там было разбито все, что только можно было разбить и уничтожить. Уцелели только стекла в оконных рамах и идиотская, сделанная своими руками из ракушек рамочка, когда-то подаренная одним из спасенных во время очередной военной операции грязнолицых ребятишек. Такое… не выкидывают, держат на память, только ставят обычно так, чтобы никто посторонний не увидел и не счел за слабость эту кривую, измазанную клеем с блестками хероту. Брок честно думал выкинуть подарок или убрать с глаз долой, но рука не поднималась, и эта пустая рамка без фотографий или рисунков раз за разом возвращалась обратно. Врал себе, что не помнит ни саму операцию, ни того ребенка, но каждый раз вспоминал маленького Самита, стоило взгляду наткнуться на этот кривой, но сделанный от всего сердца подарок. Одно дело когда у тебя все есть, и ты даришь дорогую безделушку, но у тех детей не было ничего, кроме тощих узелков с вещами и веры в то, что эти взрослые помогут, проведут в лучший мир. Сердце уколола знакомая боль, и Брок попытался отмахнуться. Не до пиздостраданий ему сейчас, когда вокруг не дом, а какой-то гадюшник. Разноцветными осколками был усыпан весь пол. — Джек Дениэлс-то за что? — вздохнул Брок, разглядев в стеклянном крошеве знакомую этикетку. Посторонние мысли тут же вымело из головы, настраивая Брока на волну уборки. Алкоголь было особенно жаль, тем более что из всех многочисленных запасов не осталось ничего. Видимо, полка, где стояли бутылки, не выдержала толчков и обвалилась, разом превращая в ничто всю немалую коллекцию. Приглядевшись, Брок только хмыкнул. По стене, как и в спальне на потолке, расползалась кривой когтистой лапой очередная трещина. — Если это знак, что пора бросать пить, то обойдешься! — пробурчал Брок непонятно кому и, аккуратно ступая по стеклу, приблизился к стене, колупнул ногтем разошедшиеся обои. Это ж как должно было тряхнуть, чтобы вполне новый еще дом так покорежило? Думать про то, во что встанет ремонт, не хотелось. Можно было, конечно, съехать и поискать жилье поцелее, все же чрезвычайные ситуации были четко прописаны в договоре аренды, как и то, что хозяин квартиры сам все обязался чинить, но Броку здесь нравилось, привык он к этому месту. Его устраивали условия и то, что соседние дома стояли достаточно близко друг к другу, при должных умении и сноровке перебраться с одного на другой — дело плевое. Вот она, профдеформация в самых ярких красках, как сказал бы док. Нравилось и огромное количество зелени вокруг. И то, что все его бойцы жили в пешей доступности. Да и до ветеранского центра можно дойти за двадцать две минуты, если при этом не заруливать в паб. — Мистер Рамлоу, — вздохнула голосом дока тишина, заставив Брока хищно усмехнуться. Снова все мысли вернулись к побитым бутылкам. А убраться-то все же надо. Брок развернулся, хотел было уже принести из кухни швабру с ведром, как представил, что все это алкогольное разнообразие, разбившись, должно было просочиться вниз к соседке. По идее, эта старая клюшка, просыпавшаяся всегда в половине шестого утра, врубавшая на полную громкость новостной канал и сразу же прущаяся выгуливать своего ублюдочного крысоподобного «сыночка» неопределенной собачьей породы, но с таким же мерзким характером, как и у хозяйки, должна была заметить ароматный потоп у себя в гостиной и уже вовсю долбиться в дверь, взывая к порядку и справедливости. Но Брок за дверь выглядывал не далее чем пару минут назад, и отлично помнил — никого там не было, ни старухи, ни ее брехливого пса. Только в мутной темноте белели глазки соседних дверей. И вот это было даже необычнее решившей не работать сотовой связи. Мадам Серосски была женщиной дотошной, мелочной и дюже неприятной. Она умудрилась заколебать своими абсолютно невыполнимыми правилами не только весь дом, а это, на минуточку, пять этажей по три квартиры на каждом, но и успешно доставляла неудобства целому кварталу. То ей не нравилось, что в соседнюю лавку товар привозят ровно в полдень, из-за чего сильно шумят, грохочут чем-то, мешая ей смотреть любимый сериал. То патрульная машина слишком редко появляется на улице, то, наоборот, для чего-то подозрительно медленно проезжает мимо ее дома. Соседских детей старуха просто ненавидела, те отвечали ей тем же, частенько оставляя в ее почтовом ящике разные послания. С Броком так и вовсе у этой карги шла непримиримая война. Так уж получилось, что впервые они столкнулись нос к носу, когда он только въезжал в квартиру и таскал вещи наверх. Ничего не предвещало беды, по крайней мере, Брок себя ни в чем виноватым не считал. Ну, не поздоровался со старой дамой, с любопытством поглядывавшей на него от подъездной двери, не предложил донести полупустую авоську до квартиры, а пронесся мимо нее с тремя тяжеленными коробками, из-за которых вообще мало что возможно было разглядеть. Так мало того — он же потом и извиняться не пришел, а мадам, как позже выяснилось, ждала. Вот после этого все и началось. — Цирк с конями, — комментировал все рассказы о старухе Роллинз. Брока мадам Серосски возненавидела. То он «топал как стадо слонов, нарушая ее право на дневной сон», хотя его в тот момент и дома не было. То «приводил к себе сомнительных личностей бандитской наружности», оказавшихся сантехником и мастером по ремонту кондиционеров. То «начинал наркотики принимать», мучаясь от сезонной аллергии на какую-то цветущую за окном дрянь. В общем, бабка злобствовала от души. — Говорить с ней не пробовал? — впервые узнав о ситуации, поинтересовался Роллинз, тоже записанный в итоге бдительной старухой в разряд сомнительных. И как она только успевала за всем и вся следить? Благо хозяин квартиры прекрасно знал о ее прибабахах и никак не реагировал на любые сообщения от мадам. — Она на меня свою шавку натравила, — ответил ему Брок, рефлекторно потер укушенное тогда место. — Задобрить? — предложил другой вариант Роллинз. — Старая грымза решила, что я хочу ее отравить и даже в полицию обратилась, — скривился Брок, вспоминая, как ржали двое патрульных на его кухне, уминая с чаем преотличный грушевый пирог, купленный в соседней кулинарии. — А может, реально отравить? — Кого? Старуху или ее шавку? — удивился Брок такому предложению лучшего друга, хотя именно от нелюдимого с чужими Роллинза он и мог ожидать что-то подобное. — Обоих! — Да ну, не стоят они всех усилий. Мадам Серосски могла доставить проблем даже собственной смертью, слишком хорошо Брок знал таких людей, заболевавших, если гадость окружающим не сделают. Да и садиться из-за старой дуры не хотелось. Брок, к примеру, мог придумать с пару десятков более достойных причин для переезда в места не столь отдаленные. Брок сплюнул себе под ноги: все равно наводить порядок. Только от мысли, что мадам надышалась алкогольных испарений и сейчас ловит розовых слоников по своей гостиной на пару с мерзким псом, на душе делалось приятнее. — Хорошего тебе похмелья, дура старая, — пожелал ей Брок. Прежде чем заняться наведением порядка, Брок сунулся в кладовку, забитую очень нужным хламом. Вытащил оттуда тяжеленный, воняющий соляркой генератор и пару раций вместе с зарядной станцией. Все же связь — это очень важная вещь, тем более если что-то шло по пизде и узнать новости, не выходя на улицу, не представлялось возможным. Генератор мерно затарахтел, зарядка раций мигнула огоньками, тихо пиликнула и заткнулась. Через пару часов можно было попробовать связаться на оговоренному заранее для таких ситуаций каналу с кем-то из бойцов, узнать, что за херня творится и что они сами планируют делать, а пока уборка. Стекла Брок вымел огромное количество, испорченный ковер скатал и выставил в коридор, делая в памяти зарубку отдать его в химчистку. Кактус без сожаления отправился вслед за бутылочным стеклом. Не то чтобы Брок так уж не любил комнатные растения, просто именно с этим у него не ладилось. И дело не в поливке или подкормке, не в острых колючках, не раз больно жаливших Брока, когда он как-то не очень ловко с ним обращался. А в том, что кактус он купил из-за терапии как существо, о котором необходимо было заботиться, как ответственность. Док как-то мудрено объяснял, для чего все это нужно, но Броку почему-то казалось, что зеленый гад следит за ним и доносит все психиатру в те визиты, когда приходилось кактус тащить с собой в доказательство того, что угробить его не вышло до сих пор. Теперь все можно было благополучно свалить на землетрясение. Правда, док мог заставить купить еще что-нибудь, например, хомяка, как это было с Милзом. Когда же со стеклом было покончено, и Брок даже пол протер во избежание нахождения потом босыми ногами мелких осколков, настроение значительно повысилось. Видимо, алкогольные пары все еще оставались в комнате. Даже отсутствие электричества и связи не казалось таким уж фатальным. Сегодня не починили — завтра, значит, сделают. Как можно не верить в свою страну? Своему правительству? С последним у Брока не особо задалось, но сейчас собственные сомнения казались смешными, незначительными. Великая страна для великого народа. Плюхнувшись на диван, Брок рассмеялся над страхами этой ночи, откинулся на спинку, задрал лицо к потолку, идеально ровному, без трещин и щербинок, не то, что в спальне. — Бояться правильно, вы сами мне это говорили, мистер Рамлоу, — совсем рядом с ухом раздался тихий голос дока. — Тот, кто ничего не боится — мертв. Брок уже хотел было как-то это прокомментировать, как в углу комнаты ожила рация.