Никак

Никак знал, что так будет. Знал с того самого момента, как услышал, что Ван договорился о выкупе, хоть и не смел тогда верить. Нет, в тот момент он больше думал, что его не заберут. Не успеют или даже не станут пытаться — не важно, просто не заберут, и стражники сделают, что должны. И все же надежда на спасение оставалась, а вместе с ней и понимание, что будет за ним. Это понимание окрепло, когда стражники все-таки отдали его Нирвану, превратилось в уверенность. И эта уверенность крепла еще — и когда Хилзар притянул его к себе и попросил не реветь, обещая, что все будет в порядке, и когда Ван схватил его за плечи и стал трясти и выспрашивать, зачем все это было, и когда Нирван осторожно взял его за руку и повел к логову. Никак знал, что так будет, и все равно испугался, когда Нирван у самого логова сказал Вану и Хилзару: — Идите. — И добавил, уже обращаясь к Никаку: — А ты со мной. Хуже всего было то, что Никак не понимал, чего ждать. Да, Нирван его накажет. Сильно накажет. Наверное, сильнее, чем в прошлый раз. Но как? Очень хотелось верить, что выпорет. Пусть больно и жестоко — как того бедолагу у гончара, да хоть сильнее! Лишь бы не выгонял… Он же не выгонит, если заплатил? Если бы Нирван злился настолько, что решил бы от него избавиться, разве бы он забирал его у стражи? Или это была жалость? Не дать отрубить ему руку, но все равно отправить подальше… Никак внимательно оглядел Нирвана и чуть снова не разревелся, понимая — пояса у него с собой нет. Ни пояса, ни ложек, ни досок — вообще ничего! Значит, все. Нирван, будто почувствовав это, отпустил его руку, взял за плечо — осторожно, не как Ван до него — и прошептал: — Ничего, справимся. А Никак так и не решился уточнить — с чем. Услышать, что с жизнью без него, не хотелось. И узнать, что эти объятия — прощальные, тоже. Именно поэтому он даже обрадовался, когда Нирван привел его в те самые, уже очень знакомые развалины. Поэтому честно и без утайки рассказал, как все было, сознался, что воровать пошел без разрешения, что просто хотел ту штуку — лютню, Ван сказал, что она называется лютней. И так же честно пообещал, что никогда больше так не поступит, сказал, что ему очень жаль, и все же осмелился, попросил: — Прости. Тихо-тихо, почти беззвучно, будто надеясь, что Нирван его и не услышит. А он услышал. Покачал головой, лишая всяких надежд, спросил: — Ты хоть представляешь, как меня напугал? Всех нас. Никак не представлял. Он знал, как страшно было за самого себя, пока он сидел у стражи, и как испугался за них, когда решил, что стражники их всех убьют, но вот как они боялись за него… — Прости, — только и смог повторить он. В этот раз Нирван кивнул, а потом добавил: — Мы ни разу ни за кого не платили. Надеюсь, ты поймешь. Он запустил руки под плащ, осторожно снял с себя какую-то веревочку и скомандовал: — Снимай штаны и вставай, как в прошлый раз. Нет, не веревочку. Тонкий ремешок, на таких носят кошельки. А самого кошелька нет, потому что он у стражников. И пояса, как в прошлый раз, нет тоже. Никак пообещал себе, что в этот раз не разревется, разделся и замер, готовясь к худшему. Он ведь хотел, чтобы все так? Вот теперь и получит… Все оказалось не хуже, чем в прошлый раз. Больнее — да, но не хуже. Ремешок — эта тонкая, кусучая змейка кожи — казалось, разрывал его на части, с первых же ударов заставив забыть о своем намерении держаться стойко, и Никак ревел, понимая, что заслужил все это. Зато Нирван в этот раз не молчал. Никак из-за боли и собственных всхлипов не понимал, что именно он говорил — наверное, о том, насколько глупо было рисковать, сколько они заплатили, как испугались, — да и неважно! Он говорил, и Никаку хотелось верить, что именно в этом и кроется прощение. А потом все закончилось — и удары, и разговоры — и стало очень, даже слишком тихо. Пугающе тихо, будто в этих развалинах совсем никого не было — даже их самих, — и Никак обернулся, старательно сдерживая всхлипы и отказываясь верить. Нирван не исчез. Просто он отошел подальше, и теперь стоял неподвижно и смотрел на него как-то совсем измученно, почти безжизненно. Никаку стало стыдно. Впервые за сегодня не страшно, не обидно, не грустно и больно — а именно стыдно. Это же все-все из-за него. И Нирван такой — тоже. Он осторожно натянул и завязал штаны, чувствуя, что в этот раз Нирван в наказании прошелся и по ногам, осторожно шагнул вперед. Замер, решаясь. А потом быстро-быстро, игнорируя все на свете, пробежал остальное, ткнулся носом Нирвану в рубашку и затараторил: — Прости! Прости! Прости! Сначала рука опустилась ему на макушку, осторожно погладила волосы. Потом на плечо, сжимая его — крепко, но безболезненно. А потом Нирван пригрозил: — Я тебя больше ни на шаг не отпущу, понял? И это было лучшее, что Никак мог услышать.