Дешёвые драмы.

En mangeant l'on perd l'appetit — «аппетит приходит во время еды». Значит, они начинают интересоваться игрой, только вступив в нее.

***

Прохладой пахнет… Весенний ветер нес в себе отголоски зимы, которая, очевидно, не желала уступать место зеленой романтичной сестре. Он царапал когтями полуоткрытую шею, цеплялся за щеки, кусал за губы, за мочки ушей и раздражал слизистую голубых глаз. Коля долго не мог придти в себя. Тот звук, когда ветер раскачивал фонарь, стоявший неподалеку, напоминал ему треск стекла. Его первая девушка била блюдца, когда расставалась с ним навсегда. Она кричала так громко, как кричит в исступлении мать подлеца, раскрывшая сущность чада. Так обессиленно, как человек, потерявший свободу, а в свободе — свое «я», размывшееся гранями морали. Речь доносилась из щелей окон, заполняла район, заставляла всех становиться очевидцами бытовой ссоры двух влюбленных. Однако Николай помнил ту глубокую ночь искаженно. Он есть подлец, персонаж несвободный, запертый в самом себе невыросший ребенок. Крика Коля не слышал отчетливо, точно, поскольку сильнее всего выделялся треск стекла. То, как растет надкол, соприкасаясь с холодной плиткой пола, и как посуда разбивается на мелкие кусочки. Это раздражало его слух многим больше громкого надрывистого голоса уже нелюбимой дамы. Блюдце за блюдцем, отвращение росло, как растет луна с вечера — выше и выше. Николай пришел в себя тогда, когда девушка перестала наносить увечья дорогой посуде, тогда и прекратился противный треск. Она сделала глубокий вдох, который давался тяжело, как будто воздух не желал наполнять ее измученные курением легкие, оперлась на стену, скатилась медленно вниз, попутно закрывая лицо дрожащими руками. Холод пробирался через широкое окно, пол был усеян осколками, похожими на первый снег в начале декабря. Коле в голову пришла самая страшная мысль для молодой пылкой души — он ничего не чувствует. Ни крики, ни слезы и всхлипывания трогали его твердое сердце, которое, казалось, не билось. Один лишь ветер задевал щель приоткрытого окна и шептал на ухо: «ну, смотри, что ты натворил!». Лукашенко присел на корточки, начал гладить ее волосы, пытаясь вернуть минувшие чувства, будто заводил поломанную шарманку. — Надя, ты прости меня… Я ненадолго потерял самообладание. — Еще одним разбитым блюдцем вечера стала хрупкая девушка с большими синими глазами. Он потерял свою Надежду, но это был его выбор. — Просто так я этого не оставлю, Коля. — Глаза сверкнули. Он думал, что это пустые слова, которые часто говорят девушки своим парням, набивая свою значимость и преумножая независимость. Однако Надя сдержала слово, доломав до конца жизнь восемнадцатилетнему парню. Таков был ее выбор, она хотела отомстить. Вера, бывшая, тоже хотела отомстить. Это женское правило. Закон, который важно соблюдать. И это воспоминание клеймом отпечаталось на нем, оставляя ожог, переросший в шрам. Невольно, когда Коля терялся в жизненной суете, он давал о себе знать. Напоминал о том, какие женщины сволочи, какая сволочь он сам. — «Прохладой пахнет»… — Чего? — Виктория Глинских, актриса, игравшая в спектакле, на котором парень провел крайние часы, отстранилось, до этого проведя по мужскому плечу. От нее пахло терпко, чем-то ванильным. Красивые зеленые глаза играли с ним, то прищуриваясь, то становясь вдвое шире. «Вот черт. Вика.» Вика рисовалась перед ним, как дама на обертке французских конфет. Она любила внимание, любила, когда он рядом, и была готова унижаться, терпеть любую его холодность, любое игнорирование ее глупых вопросов, лишь бы иметь возможность сократить расстояние между собой и Лукашенко. Виктория обожала побеждать. Терпеть не могла конкуренток и конкуренцию в целом — на выбивала Глинских из колеи, не любила выходные, не терпела критики. Она на дух не переносила, когда знакомые сокращали ее имя. По мнению Виктории, «Вика» сильно простило образ аристократки, покорительницы мужских сердец. Она сразу заметила Николая, прекрасно знала о его положении и о том, как он распоряжается девушками. Знала, на что стоит давить. Была необычной, независимой. Была скромной, когда нужно, не перечила. Уходила по утрам, когда они начали регулярно проводить вечера вместе. Глинских не нужна была слава, деньги, она совсем ничего не требовала. Вика была очень удобной для него, поэтому Коля проводил время с ней. Таблетки избавляли его от мыслей, а новая девушка не провоцировала образование новых. Но он не любил Глинских, даже не чувствовал симпатии. Ему было смешно от того, насколько она старалась быть хорошей. Коля никак не мог привыкнуть к ее имени. Вика оставалась Викой. Простушкой, которая пыталась достичь пика, с огромным желанием покорить не только столицу, но и целый мир, будь такая возможность. «Мещанка» — так он назвал ее, спустя года, когда история между ними достигла развязки. Так же он назвал эту девушку в своих мыслях. Глинских обнимала его руку, наглаживала плечо, вздыхала, как влюблённый подросток. Лиля стояла напротив, ее щеки и кончик носа покрылись легким румянцем, а глаза стали похожи на блестящие пуговицы твидового костюма. Коля сейчас смотрел прямо на неё. Считывал, как она с волнением застегивала пальто, стараясь скрыть то, как ей было неловко. Он так опозорил Белову, обозначив своей фанаткой. Точно так, как прилюдно барин порет розгами крестьянку. И делал вид, что нисколько не узнаёт актрису, на которую глазел последние несколько часов. Отгонял от себя любую мысль, что вид ее, такой беззащитный, уязвлённый, но не растерявший гордости, чести, привлекал взгляд. Николай обсмотрел Лилию Белову вдоль и поперёк. Отметил шрамик на брови и синяки под глазами, заработанные чтением сценариев и пьес. Она была очень красивая. Красивая и жалкая, манила его этим глупым, уязвлённым положением. — Коля, ну ты чего, завис? — Жалобно проскулила Виктория и поцеловала его в щеку. Она была весьма умна, чтобы понять, от чего Николай находится в оцепенении. — Да так… — Лукашенко прочистил горло сдержанным кашлем, чтобы придти в себя. — Извини, пойдём в машину. — До свидания! — Глинских вытянула руку и с насмешкой на алых губах помахала Лилии на прощание. Ей доставляло удовольствие наблюдать за тем, как дергается верхняя губа коллеги, покуда растет напряжение. — До встречи, Вика! — Еле выдавливая из себя каждый слог, помахала Лиля в ответ Виктории. Это было дерзко с ее стороны, назвать Глинских сокращённо, притом ещё, что Белова нарочно выделила похожим на скрежет голосом эту форму имени. «Сучка» - Сказала Виктория своему ненаглядному Коле в надежде, что тот ее поддержит. Лилия была достойна такого обзывательства, поскольку позволила себе разговаривать с парнем, сердце которого принадлежит другой. Так Виктория думала про себя. Он ничего не ответил, только еле заметно кивнул, пока поворачивал голову. Обернулся и снова обсмотрел актрису, Лилю. Обратил внимание на то, как ее недлинные волосы развиваются на ветру, на ее небольшие губы и большие чёрные выразительные глаза. Она стояла, такая одинокая, маленькая, посреди длинной улицы, полной народа. Стояла молча, пока позади подсвечивались афиши спектаклей, выходили запоздало зрители. И тогда он первый раз ощутил раздражение, которая вызвала его девушка.

***

Лилия чувствовала себя неловко. Больше всего на свете ей хотелось провалиться сквозь землю, пока Виктория нарочито целовала своего нового любимого. Многим лучше было бы сохранить холодность и не поддаваться таким бурным, захлестывающим подобно волне океана, эмоциям. Лиля не любила цветы, которые были у него в руках. Сочные, яркие бутоны сливались с обмерзшими от долгого ожидания кончиками пальцев. Да и вообще цветы она тоже не любила, те напоминали ей о детстве. Часто вспоминался полупустой стол, накрытый старой белой скатертью, на котором крайне бедно стоит блюдце с сушками и чаша с вареньем. Середину такого убогого, но такого родного стола почти всегда, а точнее, по пятницам, украшали дорогие цветы, убивая серость будней. И будто в доме было нечто большее, чем старые сушки с вареньем на десерт. «А жаль, что цветы не сделаны из сахара, поэтому никак нельзя оторвать лепесточек и положить в рот незаметно от матери»: Думала Лиля, будучи девочкой лет семи. Она сильно любила конфеты. Теперь за гонорары Белова может купить столько конфет, сколько никогда не смог бы съесть этот внутренний ненасытный ребенок. Она каждую пятницу отсылала деньги маме, чтобы та могла купить себе букет, но уже к богатому столу, который украшают орехи, фрукты, мед. Больше всего на свете Лилия боялась проиграть, тем самым потеряв то, за что так долго боролась. Зная, как больно падать с высоты, и как там паршиво снизу, она была готова жертвовать всем, лишь бы добиться признания. Она растворила себя в искусстве лжи так, как ее отец растворялся среди толпы на вокзале, покидая ее, покидая семью, дом, маму. Творят голодные. И, верно, поэтому Глинских так невзлюбилась юной актрисе. Правда, Виктории было достаточно меткого взгляда и красивого тела для получения роли в успешном спектакле. Лилия, в свою очередь имея талант, но весьма заурядную для дамы двадцать первого века внешность, брала от жизни все внутренним упорством. Это нравилось ей, конечно, утоляло гордость, но так выводило из себя. Господи, и зачем Белова снова все усложняет?! Ей же ни к черту это искусство, эта высокопарность, она навсего старается быть лучше других, чтобы в руках были конфеты. В руках конфеты, в душе — цветы. Истина в том, что терпеть она эти цветы не могла. Лиля бежала в сторону метро со всех, лавируя между прохожими. Тупость и нелепость ситуации заставили щеки раскраснеться пуще прежнего. Она называла себя дурой каждые три минуты, быть может, даже вслух. Из-за этого ловила взгляды пешеходов, то думавших на себя, либо вовсе посчитав бегунью сумасшедшей. Она выбежала из перехода так же, и так же летела в сторону своего дома. Неслась как метеор, миновав лестничный пролет старой сталинки, залетела в квартиру. В нос ударил запах чего-то горелого и сладких настиных духов. Наверное, так пахнет уют? Белова скинула с себя обувь, мигом понеслась в ванную. Она думала о зеркале, о том, как покраснело ее лицо. Хотелось верить, что всему виной пробежка, а не бутоны, что вырываются из сердца. Струя воды разбивалась о раковину, смывая красноту и все нехорошее. Лиля вытерла лицо полотенцем зеленого цвета и снова взглянула на себя. Удивившись от стеклянности взгляда, она, казалось, опустила почти всю голову (на сколько могла это провернуть) в умывальник и принялась возить руками, измазанными в геле для умывания, по лицу. В голове изображались картины личной жизни новой коллеги. Как они целовались с Николаем, как он нежно целовал кость за ее ухом и укладывал спать, накрывая пледом. Всплывали вопросы: «Любит ли он ее?», «Ценит ли?», несмотря на то, что Белова давно понимала о холодности и животности намерений молодого человека. И было очень ревностно, мерзко, ввиду чего лицо покрывалось румянцев, который сложно было прогнать обычной водой из-под крана. Это ли не желание быть первой во всем? Захотелось внезапно позвонить Тимуру снова, принять его запросы на дружбу и др. Лилия отторгла все его предложения, узнав о его родословной, поскольку боялась быть замеченной в близких отношениях с режиссерами. У девушки принцип — всего добиваться собственным трудом. При этом, в ее голове на секунду появилась мысль о том, что эта связь была бы кстати. Не только кстати, но и очень хороша, так как помогает не только в продвижении карьеры, но и в личных амурных делах. Глинских умеет брать свое, однако. Вывести другого человека на внутренний конфликт может только тот, кто способен вгрызаться в глотки. Виктория легко завоевывала каждую личность, которая была для неё так или иначе значима. Николай сразу ей понравился: красивый, сильный, умный, популярный. Богатый. Богатый! Богатый! Он легко клюнул на наживку, Вик понимала, что никогда не позволит ее парню сорваться с крючка. Лукашенко, в свою очередь, строил личную жизнь. Вшитый в костюм, с натянутой улыбкой он делал вид, что любит эту молодую женщину. Лиля умывалась. Думала об этой паре, снова смывала горечь и стыд, опять думала. Это было нечаянно, не поддавалось контролю. Белова не уважала блондина, терпеть не могла его длинноволосую спутницу, впрочем, продолжала думать об их отношениях. Отчего-то сердце трепетало именно при мысли о Николае и его синих глазах. Они, как обычно, выражали какое-то страдание и выдержку вместе с тем. Сделанные из тонкого стекла, покрытые васильковой глазурью… Лилия отлично запомнила и очень хорошо заметила то, как он изучал ее взглядом, когда удалялся. К тому же, прекрасно услышала, что он не назвал ее тем плохим словом, каким выразилась Виктория. Вода постепенно утекала. Как сильно девушка хотела утекать вместе с ней.

***

Неделя прошла. Виктория не явилась на учебу в четверг, потом пропустила пятничную репетицию, поэтому Лиля, как человек доброй наружности, даже высказывала волнение своему мастеру. То не было свойственно Глинских, которая никогда не позволяла себе подобное. Белова переживала за нее, будто чувствовала, что что-то не так. Анна сегодня была строже, чем обычно, а Виктория еще больше злила мастера своим отсутствием. Оно вызывало проблемы, с которыми женщина не имела сил мириться. Во время короткого перерыва, который дали выдохшимся актерам, скрипя зубами, сцена была пустой и пустотой манила к себе еще больше. Прирожденный актер стремится в ее центр, хочет занять эту сцену. Само собой, заполнить пустоту. Лиля пила крепкий кофе, блуждая по коридору. Есть не хотелось. Впрочем, на отсутствие аппетита были свои причины: мысли о паре сокурсницы и Николая, отсутствие Вики на репетициях, учебе, порождавшее эти мысли в большей степени и злость Анны. Сцена пустовала, Белова была прирожденной актрисой, стоящей около нее в простой одежде: серая толстовка и бежевые штаны, как будто играла типичную девушку для обычного мира. Термос с горькой арабикой остался на сидении, она же залезла на сцену, как на пьедестал, и решила снять стресс. Легкий этюд никак не помешал бы ее состоянию, к тому же, зрителей тут нет, кроме призраков былой жизни театра. Лиля играла саму себя, выдумывая строчки сценария у себя в голове. Все складывалось в просторечный стих с проседающей рифмой: «а я тебя люблю наверное. наверное. колко и неуверенно. капали слёзы на белый бетон играть симфонию на людях — моветон. а может кто не хочет слушать?» Прыгала, ложилась на деревянные доски, из которых был сделан пол. Почти в полной темноте молодая актриса отдавалась искусству, представляя никому не нужный этюд. Пока не появился зритель. Он как-то миновал расстояние между сценой и входом в зал, лавируя между пустыми сидениями. Он зачем-то зашёл в пустующее пространство сам, но нарочно убеждал себя, что делал это не специально. Николай Лукашенко был бледен, как всегда бывает, если он чувствует себя плохо. На днях он поссорилась с Викторией, и она сбежала. На днях, как его бывшая Надя, громко кричала на него. Впрочем, отец Коли все ещё был безмерно рад, что сын взялся за ум. Значит, есть смысл продолжать это притворство. Николай ещё пил таблетки, которые расслабляли тело и разум. Он был способен натягивать улыбку, застегивать рубашки, появляться в университете. Конечно, грешить Лукашенко не перестал, но смог сократить количество своих деяний. Все ещё ненавидел женщин, используя их, но реже — по выходным. Изменял своей девушке, но так, чтобы этого никто не мог узнать. Пить не мог из-за таблеток, однако пару раз забивал самокрутку убойной дурью и быстро скуривал ее. Коля не мог быть хорошим, хуже — не хотел, но по иному вести жизнь пока не мог. На нем ещё висело обвинение, как на бедном крестьянине висит табличка. Сын президента не сильно хотел получать розгами, поэтому создавал видимость того, что исправляется. Именно поэтому он пришёл в театр. За Викторий Глинских. Искал всюду и забрёл ошибкой именно туда, где Лиля демонстрировала своё мастерство. Белова все ещё больше нравилась ему на сцене, чем его девушка, и такая мысль сильно пугала. Всю неделю он думал о ней. За завтраком, на скучной паре, даже в постели с эскортницей, которую напоил и привёз домой, когда Виктория покинула его квартиру. Коля все не мог понять, почему она боится и недолюбливает него, и чем он вызывает у неё такие бурные чувства. Лиля вся краснела, когда их взгляды пересекались, но он никак не мог назвать, то, что видел симпатией. При этом точно зная, что их почему-то тянет друг другу какая-то странная космическая сила. Лиля заметила его. Не сразу, но все же разглядела человека, которые смог почти вплотную подойти к сцене. — Интересный перфоманс, — ухмыльнулся Коля, сразу заподозрив, что его рассекретили. — Как ты вошёл сюда? — раздраженно кинула Лиля, наблюдая за тем, как Лукашенко устраивается в кресле первого ряда и смеётся над тем, что застал ее врасплох. — Где Вика? — н проигнорировал вопрос и оговорился, добавив лишнюю «а» к имени. — Как ты сюда вошёл?! — Деньги решают все. — Коля закатил глаза. — Не видела Вику? — Вику? — Вик… У. Вику не видела? — его сильно сбило с толку то, что девушка заметила, как он назвал Викторию той самой нелюбимой формой имени. Однако именно в этой форме выражалось настоящее отношение Николая к ней, полное насмешливости. — Глинских давно не появляется, — Лиля, спустившись, взяла термос, который лежал на следующем месте от Коли, и отпила уже остывший кофе. На удивление, гость не раздражал ее. Как минимум потому, что первый раз разговорил с ней обычно, спокойно. — я сама стала переживать за неё. — Понятно, тогда пусть делает, что хочет…. — процедил он, не вставая и вряд ли собираясь уходить так рано. — Окей. Это не мое дело. — Не твоё, — Николай задержал взгляд на Беловой, которая уже находилась намного к нему, — но рыться в грязном белье всем интересно. — Белья слишком много, — Она улыбнулась, но сказала эти слова не как упрёк, скорее по-доброму. — а у меня работа. — Работаешь ты за троих. — Он встал так, чтобы черты ее лица чётче складывались у него в голове. Взгляд не отрывался. — Особенно когда рядом Тимурка и его дядя. «Он не предлагал мне работу. Наверное, из-за того, что ты тогда устроил», — хотела сказать Лилия, но смолчала. — Да шучу. Вряд ли ты работаешь у него и ходишь в штанах из «Юникло» и серой кофте. Киноиндустрия — бизнес, все-таки там больше зарплаты. — Мне в них удобно работать. — Знаешь, я тоже иногда покупал там вещи, — улыбнулся Коля, — отцу ни слова, он пристыдит. Казалось, что простой непринужденный диалог подошёл в концу, и пришло время уходить. При этом он ещё разглядывал Лилю, замечая то, как она улыбается краешком рта и прищуривает серые глаза, допив остатки самодельного американского черного кофе. Лукашенко будто собирался с мыслями, он просто не хотел уходить. Ему нравилось ее смущать, выводить на любые эмоции загнанную в угол мышку. — Мы поссорились, представляешь, — произнёс Коля на выдохе, слегка посмеиваясь. — она сбежала от меня поздно вечером. Лиля опустила глаза, но моментально подняла серьезный взгляд на него. — Сочувствую. Поэтому ее ищешь? Провинился? — Провинился. Знаешь, может, я и действительно такой, каким ты описываешь меня. — Какой? — Белова засмущалась от мысли, что не чувствует неприязни к нему. Он был спокоен, открыт к ней, а его улыбка только располагала. — Ну, — Коля говорил таком тоном, что чистая правда была больше похожа на глупую шутку, — как вы, женщины, говорите? Козел, кобель, мудак… — Извинись перед ней. — Она выдохнула, вспомнив не только том, что перерыв подходит к концу, но и о личности человека, стоящего перед ней. Актрисы все-таки владеют эмоциями, а не эмоции ими. — Не могу никак найти. — Тотчас Коля сделал то, о чем будет жалеть на следующий день, когда проснётся. Рука скользнула по щеке, поглаживая нежную, румянившуюся кожу, девушки. Лилей овладел ступор. На секунду. Но она сделала шаг назад, чем остановила эти ласки. — Будешь моим другом, скажешь, когда Вика Глинских придёт? — Не знаю. — Белова быстро провела ладонью по тому месту, которого коснулся Коля. — Мы не особо общаемся. — А ты не общайся. — Николай снова скоротал расстояние, шагнув к ней. Она чувствовала запах мятной зубной пасты и его парфюма, он же вдыхал аромат кофе и сладких духов от «Байредо», на которые девушка там старательно копила осенью. — Мне скажи… — Кому-нибудь из вас… Лиля собралась покинуть этот зал, однако всем своим телом Коля загородил ей путь. Он все ещё легко ухмылялся, и смотрел на неё, как на жертву. Как будто вся логика покинула этот мир, оставляя героев наедине с их глупыми поступками. В то же время она, Виктория Глинских, стояла на пункте пропуска, ища что-то в своей сумочке. Его любимая вернулась. А игра уже началась, и Николай уже заготавливал слова, в надежде продолжить диалог с той, о ком пропускал мысли целую неделю.