Под песни о тебе

Сердце отнимут, затопчут и выкинут, и ты снова падаешь в жизнь, Где люди не слышат, где люди не видят, где люди не умеют любить, И в комнате пыльной до пепла сгорает ещё один бессмысленный день, Всё серое стало совсем безымянным в безмолвном дыхании стен. Как же так получается, Земля все же кончается. Тот, кого ты нежно любил Сейчас от тебя отрекается. © polnalyubvi — Больше ничего

Пытаясь подобрать определение тому, во что превратилась его жизнь, Арсений находит только одно: калейдоскоп, если бы тот мог быть чёрно-белым. Или даже серым, потому что «чёрный» — это когда всё очень плохо, а «белый» всё-таки намекает на какие-то просветы, а у Арса всё никак. Его захлёстывает такая апатия, что желания нет уже практически ни на что, не помогает даже театр. Наоборот, на сцене он не может выдать ни одной яркой эмоции, да и откуда им взяться, если он их все, кажется, растратил впустую. В конце концов, из театра он уходит сам, это хотя бы не так позорно, как если бы его оттуда выперли. Это даже не особо повод для катастрофы: оттого, что Арс потерял работу, его финансовое положение не меняется вообще. У него есть кредитка, позволяющая расплачиваться ему за любой свой каприз, все расходы с которой покрывает Антон. С ним, как говорится, как за каменной стеной — не пропадёшь. Пропадает сам Антон из их совместной жизни. Арсений уже по пальцам может пересчитать разы, когда они делают что-то вместе, и даже не потому что нет времени. Он честно пытается идти навстречу: спрашивает, как дела; пишет, если Шастун задерживается, но всё чаще получает уже даже не отмазки и оправдания, а сухие отписки, мол, буду поздно, когда — не знаю. «А кто знает?» — хочется заорать Арсению. Кто из них двоих понимает хоть чуть-чуть, что за хуйня с ними происходит? Когда он в очередной раз закидывает удочку на предмет совместного вечера, уже даже не надеясь ни на что, а Антон вдруг соглашается, Арс позволяет себе поверить в чудо. Наверное, со стороны это выглядит жалко и нелепо, по крайней мере, все его друзья — которые уже почему-то снова его личные, а не их общие, — хоть и не говорят вслух, но активно намекают, мол, пора валить с этого тонущего корабля. А Арсений всё цепляется за что-то, пытается ведром вычерпать со дна всю воду, хотя пробоин уже столько, что проще махнуть рукой и вернуться на берег, пока не пошёл ко дну с обломками. Если бы его спросил кто, почему он никак не может отпустить эти отношения, то он бы не нашёлся что ответить. Даже в его собственной голове фраза «потому что всё ещё люблю его, несмотря ни на что» звучит мерзотно, как будто выписана из дешёвого романа. В этот вечер Арсений устраивает романтическую обстановку — свечи, музыка, ужин, заказанный из любимого ресторана. С собственным внешним видом особенно не парится просто потому, что планирует раздеться очень быстро, — секса у него не было уже месяц, а это уже ни в какие ворота. Когда Антон задерживается на час, Арс даже не переживает: он этого ожидал. После двух уже начинает нервно поглядывать на часы. На третий пишет осторожно в мессенджер, разбавляя вопросы на вечную тему «ты где?» шутками, мол, съем всё без тебя и лягу спать. Антон не отвечает. Он приходит посреди ночи, когда уже и свечи догорели и потухли, и ужин Арсений убрал в холодильник, а сам не пошёл спать просто потому, что знал — не уснёт. Антон шебуршит в прихожей, разуваясь и снимая верхнюю одежду, тихо проходит дальше, явно стараясь не шуметь. Заметив сидящего на диване Арсения, подходит ближе, обнимает со спины, жарко дышит в шею. — Блин, Арс, прости, совсем замотался, — произносит он на удивление чётко. Спиртным от него тоже не пахнет совсем, что удивляет Арсения ещё больше. Неужели правда работал? Антон перепрыгивает через диван — и откуда только силы на такую активность посреди ночи, — садится рядом и берёт его за руку. — Работы до хуя, — радостно сообщает Шастун. — Мы тут с Окси обсуждаем фит, прикинь? С Окси! Арсений за него, конечно, тоже рад, но его обострённое бессонницей сознание подмечает, какая влажная ладонь Антона и как та мелко дрожит в его руке. Предчувствие беды накрывает его с головой, душит за горло и заставляет подняться на ноги и включить верхний свет. Шастун со своего места недовольно морщится, но зато теперь видно его поплывший, мутный взгляд. Арсений бесцеремонно хватает его за подбородок, заставляя поднять голову к свету, и замечает расширенные зрачки. — Что ты жрал? — коротко, резко спрашивает он, разрываясь пополам от злости и одновременно страха. А вдруг ему станет плохо? Что делать в таком случае, Арс не имел ни малейшего понятия. — Антон, что ты употреблял? Шастун, кажется, понимает, что им недовольны. В любой другой ситуации он бы уже гневно огрызался, но сейчас, видимо, под действием наркотика может только жалостливо поднять брови и ссутулить плечи. — Я… Арс, это ничего такого… — мямлит он, отводя глаза. — Мы просто с ребятами… это кокаин, он не вредный, и вообще… — Не вредный?! — задыхается возмущением Арсений. — Сука, не вредный?! Сквозь пелену ярости вдруг пробивается пугающая до дрожи — естественной, а не искусственной и наркотической — мысль. Что, если Антона заставили? Арсений с трудом смягчает тон, присаживается на корточки напротив Шастуна и, найдя в себе силы на ласку, поглаживает его по колену. — Антон, скажи мне, с кем ты принимал? Ты понимал, что делаешь? — Конечно понимал, — фыркает Шастун. — Там были Журавль, Зинченко, ещё пара ребят. Они мне давно предлагали, а у меня такой заёб в студии был, ну я и согласился: надо было как-то стресс снять. Минутная слабость Арсения проходит так же быстро, как и появляется. Вряд ли кто-то там насилу кормил Шастуна с ложки. Может, и надавили, как в подростковых компаниях младших приобщают к курению, мол, это круто и по-взрослому, но Антон уже давно не подросток — должна быть своя голова на плечах. Та самая, которой он сегодня решил попробовать наркоты вместо того, чтобы приехать домой вовремя, как они договаривались. Обидно даже не то, что Шастун его, Арсения, по сути, променял на компанию сомнительных друзей, а то, что этот вопрос они уже поднимали и Арс очень чётко дал понять своё мнение. Антон тогда покивал, мол, понял-принял, а в итоге всё равно сделал по-своему. — Пиздец, — выдыхает Арсений, понимает, что разговаривать с Антоном сейчас бессмысленно, и достаёт телефон, в срочном порядке строча сообщение Эду и молясь, что тот ещё не спит. — Я что-то не понял, — напряжённым тоном начинает за его спиной Шастун. — А с каких пор я должен у тебя разрешения спрашивать? Скруджи, к счастью, не спит, на отдающие паникой вопросы Арсения выкидывает ряд уточняющих, и Арс оглядывается, придирчиво осматривая Антона. Вроде на передоз не похоже, блевать он не бежит. На всякий случай Арсений даже подходит ближе и нащупывает на шее пульс — тот ровный, чуть быстрее, чем обычно, но в пределах нормы. Шастун от этого прикосновения отстраняется с раздражением. — Ты мне вообще кто, чтобы я у тебя что-то спрашивал? — продолжает он, не обращая внимания на то, что ему не отвечают. Эд пишет, что никаких отклонений нет, возможно, потом накроет отходняк в виде эмоционального истощения, но эту проблему Шастун уже пускай решает сам. — Видимо, никто, — поджав губы, сухо отзывается Арсений. И хотя вряд ли Антон что-то усвоит из этого разговора, Арс напоследок добавляет: — Ты не обязан спрашивать у меня разрешения, как и я не могу тебе что-либо запретить. Но я могу сделать выбор, хочу ли я дальше жить с тем человеком, в которого ты превратился. И этот выбор пока не в твою пользу, Антон. Уже в этот момент становится понятно, к чему всё идёт. Арсений потихоньку начинает обрезать канаты и сжигать мосты, мысленно успокаивая себя тем, что затягивает просто для того, чтобы морально подготовиться, а не потому что боится уходить. Хотя, на самом деле, боится. Неизвестность пугает, а неизвестность без Антона пугает в десять раз сильнее. Несмотря ни на что Арс всё-таки до последнего надеялся, что разойтись они смогут спокойно. Вряд ли бы остались друзьями — не могут настолько близкие друг другу люди быть друзьями после разрыва, — но, может быть, поздравляли бы с днём рождения и Новым годом, лайкали фотки в Инстаграме и передавали приветы общим знакомым. Такой себе прохладный, ни к чему не обязывающий нейтралитет. Возможно, эта уверенность у Арсения складывается на простой мысли, что хуже уже быть не может. Но в лучших традициях со дна постучали. Он как раз занимается просмотром недвижимости в Москве, уже прикидывая, как сильно придётся ужаться в деньгах, чтобы снять хотя бы однушку на окраине. Серёга Матвиенко предлагает остановиться у него на время, и Арсений всерьёз склоняется к тому, что согласится, хотя бы пока не найдёт нормальную работу. Когда в замочной скважине шуршат ключи, он вздрагивает и удивлённо смотрит на часы: всего восемь вечера, Антон никогда не приходит так рано. Но это действительно Антон. Он заходит на кухню с такой каменной маской на лице, что Арсений без вопросов откладывает в сторону планшет, предварительно погасив экран, чтобы не было видно фотки с квартирами, и молчит. По Шастуну заметно, что ему есть что сказать. Арсений ждёт «Нам надо расстаться». Он ждёт «У нас ничего не получается, Арс». Или даже «Это хуйня какая-то, давай сделаем перерыв?» Краешек сознания даже надеется на «Я долбоёб и всё похерил, прости, я исправлюсь». Но Антон поджимает губы и, не встречаясь с Арсением взглядом, произносит: — Я тебе изменил. Мир не рушится, пол не уходит из-под ног. Не хочется ни плакать, ни кричать, ни даже злиться, хотя на всё это у Арсения есть законное право. — Ира? — сипло спрашивает он, бездумно очерчивая взглядом фигуру Антона. Ему не хочется ничего представлять, но предательский мозг уже подкидывает ему картинки: вот она обнимает Антона за шею, притягивая к себе для поцелуя; вот царапает длинными ногтями спину, обхватив ногами за бёдра; вот стонет высоко и тонко, когда он в неё входит. Шастун кивает. А после — тяжело вздыхает, так, как будто всё это — просто какой-то очередной заёб, вроде загруза на работе или неудачных отзывов критиков на его последний альбом. Неприятно, но пережить можно. Арсений так, конечно, не думает. В момент, когда он осознаёт, что надо было собрать яйца в кулак и уйти раньше, на глаза наконец напрашиваются слёзы. Было бы тяжело, но не так, как сейчас, потому что сейчас он чувствует себя преданным. — Я знаю, что тут бесполезно просить прощения, — глухо выдавливает Антон, и Арсений с удивлением подмечает, что он, похоже, тоже на грани слёз. — Но, Арс, я прошу тебя хотя бы попытаться… я не знаю, забыть об этом? Ради всего, что между нами было. Всё это звучит настолько абсурдно, что Арсений смеётся — хрипло, задушенно, но в кои-то веки искренне. — Пиздец, смешная шутка, Антох, — выдавливает он. Шастун непонимающе хлопает глазами. — Слушай, я не имею привычки разжёвывать то, до чего ты должен бы своими мозгами дойти, но давай попробую. В качестве последнего жеста доброй воли. Антон напрягается, крепко сжимая челюсти так, что ходят желваки. Арсений поднимается на ноги. — Я бы ушёл от тебя в любом случае, — произносит он, и его голос звучит на удивление ровно, почти легко и беззаботно. — Потому что то, что с нами творится последние месяцы или даже годы, уже невыносимо. И исправить тут ничего нельзя, потому что я тебя вообще не узнаю. Тебя волнует только то, что скажет тебе твой лейбл. Они во главе со Стасом на тебе ездят, выжимая всё до последней копейки, а ты и рад стараться, потому что благодаря этому у тебя есть всё вот это — машины, деньги, наркотики, — и на это ты променял наши отношения. И я, наверное, даже понять могу. Может, я тебе уже не по статусу и не пристало звёздам твоей величины якшаться с простыми смертными. Антон порывается что-то ответить, но Арсений властным жестом поднимает руку, призывая его помолчать. — Я надеялся, что хотя бы разойтись у нас получится мирно и настолько безболезненно, насколько это возможно. Но ты решил всё похерить. Знаешь, что здесь самое важное? Ты не к Ире ушёл потрахаться, а от меня. Тебе неважно было, к кому. Она оказалась удобным вариантом под рукой, а тебе так хотелось новых ощущений, что обо мне ты даже не подумал. И знаешь что? Зря ты мне это сказал всё, лучше бы не признавался. Но так бы тебя совесть замучила, так что… нет, Антон, я этого не забуду. И прощать тоже не стану. Иди на хуй, а? Или лучше сказать «в пизду»? С каждым предложением, каждым словом видно, как Шастун начинает злиться — и это не раздражение или мимолётная злость, а такая ярость, что Арсений даже морально готовится к тому, что сейчас ему прилетит в лицо. Несколько лет назад такая мысль в отношении Антона даже не мелькнула бы в его голове, но несколько лет назад он и представить не мог, что ему изменят. — Уёбывай отсюда на хуй, — выплёвывает Шастун и даже демонстративно отходит в сторону, пропуская. — Вали, блядь, раз такой охуенно умный и знаешь всё лучше всех. Арсений качает головой и идёт собирать вещи.