Под песни о тебе

Может пройти сколько угодно времени, но всё равно кажется, что перед концертами Антон не перестанет волноваться никогда. Его, конечно, не трясёт как впервые, и сегодняшние переживания не идут ни в какое сравнение с тем, как его чуть не парализовало страхом перед «Олимпийским», но всё равно ссыкотно. Концерт сегодня — своего рода эксклюзив вне тура. Никаких презентаций новых треков или хотя бы переизданий старых, в программе одни хиты, но утешает это слабо, в последнее время все выступления Антона механические. Он уже давно не забывает тексты, не сбивается с ритма, в состоянии зачитать даже самые зубодробительные строчки, будучи пьяным в хлам. И хотя после каждого концерта он чувствует себя выжатым, как лимон, каждый раз остаётся горький привкус во рту. Как будто снова было недостаточно, снова не так, снова можно было лучше, даже если вся его команда остаётся довольной. День проходит на автомате, похожий на десятки других таких же: репетиция, перерыв, проверка оборудования, саундчек. Ближе к вечеру за стенами клуба уже собирается очередь — билеты, как всегда, раскупили полностью, — и пока техники и звукачи завершают последние приготовления, Антон сидит в гримёрке, грустно жуёт салат, потому что больше перед выступлением не осилит — от волнения аппетита нет совсем. Настроение убитое, и Шастун даже не пытается надеть маску веселья и бодрости — всё равно суетящиеся вокруг ребята из крю не обращают на него никакого внимания. — Активнее шевели челюстями, — вдруг раздаётся над ухом насмешливый голос. Антон вздрагивает, поднимает глаза, в зеркале встречает смеющийся взгляд Арсения. За его спиной уже хлопочут девочки-костюмеры. — Да гадость же, — морщится Шастун, отодвигая от себя тарелку с недоеденным салатом. — Витамины, а не гадость, — поучительно произносит Арс. — Тебе бы не помешало. Что с лицом, Шастун? — А что с ним? — непонимающе спрашивает Антон и даже наклоняется поближе к зеркалу, придирчиво разглядывая отражение. — Его нет, — фыркает Арсений. — Ты как на похороны собрался. Кто умер? — Моя карьера, — мрачно бурчит Антон. — Соболезную, — усмехается в ответ Арс. — Ладно, давай, схему ты знаешь. Подъём, будем делать из тебя звезду индустрии моды. Пока в шесть рук ему придирчиво выбирают образ для выступления, Шастун стоит рядом с безучастным видом и не вмешивается в процесс. Во-первых, потому что ничего в этом не понимает, а во-вторых, не сильно-то и хочется. Когда его в очередной раз окликают, а Антон только лениво поднимает голову, не понимая, что от него требуется, Арсений раздражённо вздыхает, жестом отправляет своих помощниц на перерыв, и, когда они остаются в гримёрке одни, подходит ближе. — Антон, ты с таким настроем далеко не уедешь. Что случилось? Шастун поднимает на него взгляд и осознаёт, что не может ответить даже на такой простой вопрос. — Ничего? — полувопросительно отзывается он. — В смысле… что-то, конечно, случилось, но что-то масштабное, а не конкретно сегодня. Я не помню уже, когда последний раз получал удовольствие оттого, что выхожу на сцену. Арсений скрещивает руки на груди, прислоняется бёдрами к столу и оглядывает Антона так внимательно, что тот невольно ёжится. Шастун выдавливает кривую улыбку, в которой ни грамма веселья. — По-ублюдски как-то выходит, да? Я об этом мечтал, а сейчас даже не ценю. Арсений долго молчит, как будто бы обдумывая его слова, а когда снова подаёт голос, бьёт точно в цель. — Сколько треков в сегодняшней программе ты написал сам? Антон поднимает на него глаза, болезненно сглатывает и едва слышно произносит: — Ни одного. Ощущение такое, будто он очень сильно провинился, кого-то подставил или даже предал. Хотя, собственно, почему «будто»? Он и предал: и Арсения, и самого себя. Арс, оттолкнувшись от стола, подходит ближе и заглядывает в глаза. Хотя он ниже, кажется, что сейчас они на равных, и это странно и непривычно: обычно на Антона смотрят либо свысока (фигурально, конечно), либо подобострастно снизу вверх. — Там сейчас около трёх тысяч человек, — осторожно произносит Арсений. — Пришли на твой концерт, потому что ты им нравишься. Не ради твоей команды, продюсеров или костюмеров, а ради тебя. Он кладёт руки на плечи Антона и слегка сжимает. — Может быть, треки написал не ты, но не они принесли тебе популярность. Там сейчас твои фанаты, которые заслуживают того, чтобы увидеть классное шоу. И ты их лишишь этого? Это твоё спасибо за их любовь? На мгновение Антону кажется, что речь сейчас не о фанатах, а о чём-то очень личном и сокровенном, но лицо Арсения не выдаёт никаких эмоций, кроме искреннего беспокойства. — Они на тебя пришли смотреть, — продолжает Арс, поглаживая плечи Антона, и это и вправду успокаивает. — На твою бешеную энергетику, твою харизму и обаяние. Так дай им то, чего они ждут. — Я не уверен, что у меня ещё что-то осталось, — почти шёпотом отвечает Антон и зажмуривается, потому что в таком признаваться страшно даже самому себе. — Брехня, — фыркает Арсений. А затем кладёт ладонь на его лицо, заставляя поднять голову и открыть глаза, и произносит: — Тот парень, который пришёл на самую известную площадку баттл-рэпа в России и выиграл, — это всё ещё ты, Антон. Шастун бы с этим поспорил: у того парня хоть и не было славы и денег, но было кое-что гораздо важнее. Мечты и цели, настоящие друзья, любящий и любимый человек рядом, который всегда поддержит в трудную минуту. На этой мысли Антон осекается. Потому что тот самый человек и сейчас рядом. И несмотря ни на что находит в себе силы поддержать. И пускай всё уже по-другому, сам факт того, что Арсений — настоящий, вполне реальный — здесь, с ним, заставляет верить, что и всё остальное не потеряно безвозвратно. Антон перехватывает лежащую на его щеке ладонь, слегка сжимает в пальцах и улыбается — на этот раз вполне искренне. — Я не он уже давно, Арс, — произносит Шастун тихо, боясь разрушить момент. — Но очень сильно постараюсь им стать. Сквозь маску нейтральных эмоций на лице Арсения пробивается что-то новое, что-то похожее на растерянность и смущение. Он отводит глаза, прочищает горло и делает шаг назад, мягко высвобождая свою руку из хватки Антона. — Вот и хорошо, — подводит итог Арс и явным усилием воли заставляет себя встряхнуться и сменить тему: — Так, времени в обрез, а мы даже не посмотрели все варианты. Антон покорно поднимает руки, признавая поражение. — Я весь твой, — шутливо отзывается он, ловит очередной неоднозначный взгляд Арсения, но не позволяет себе стушеваться. — И, Арс? Можно что-нибудь чёрное? Арсений замирает с вешалкой в руках, вздёргивает насмешливо брови и ухмыляется: — Ого, да мы научились ртом озвучивать свои желания, какой прогресс! Будет тебе чёрное. В уже финальном прикиде, глядя на себя в зеркало, Антон готов признаться, что ему нравится, как он выглядит. Да, усердная работа визажиста не скрывает полностью бледности лица и синяков под глазами, но в целом он выглядит уверенно, серьёзно — как человек, заслуживающий выступать перед тремя тысячами людей. На сцену выходит разогрев — банда молодых ребят, делающих что-то в смешанном стиле рэпа и рока, похоже, под вдохновением от творчества Нойза, — и чем ближе начало концерта, тем больше за кулисами суеты. Антон невольно поддаётся этому суматошному настроению, потому что, когда все вокруг бегают и кричат, он начинает волноваться ещё больше. К тому моменту, как его в десятый раз подзывает к себе Стас, чтобы снова сказать то, что, во-первых, он уже озвучивал сегодня, во-вторых, Шастун и сам знает прекрасно, Антону начинает казаться, что он либо сейчас психанёт и уйдёт, либо блеванёт от нервов, и ещё неизвестно, что хуже. В итоге в ответ на вполне невинный вопрос Оксаны он злобно огрызается и уходит в темноту закулисья, где нагромождена какая-то ненужная аппаратура, а главное — почти никого нет. В этом ненадёжном укрытии его и находит Арсений. Антон удивлённо приподнимает брови при виде него, но не встаёт и почти не двигается: сил на это сейчас нет. — Я думал, ты уже ушёл, — произносит он со своего места на полу и откидывается спиной на огромную колонку. — Ты сейчас сидишь на пыльном паркете в джинсах, которые стоят как подержанный автомобиль, — отчитывает Арсений, подбоченившись. — «Подержанный»? — изображает возмущение Антон. — Ты что, меня в дешёвые шмотки одел? — Когда-то ты довольствовался секонд-хендом и не жаловался, — вздыхает Арсений, а затем вдруг усаживается рядом. Его джинсы, наверное, тоже стоят как автомобиль, а полы в клубе действительно не очень чистые. — Я бы и сейчас довольствовался, — бурчит Шастун. — Да кто ж мне даст. — Выбирай любую из своих фанаток, — невозмутимо отзывается Арсений. Под непонимающим взглядом он уточняет: — Любая из твоих фанаток тебе даст. Я об этом. — Трахаться с фанатками — моветон, — фыркает Антон. — И вообще, они не фанатки, а поклонницы. И поклонники тоже есть. — Ну да, ты же у нас по обоим полам, — усмехается Арс. Антон было напрягается, но потом замечает, что в этой усмешке нет ни яда, ни злости, и позволяет себе расслабиться. Ну, насколько он может расслабиться за десять минут до концерта. — К слову, где Кузнецову потерял? Или она уже в зале? Погрузившийся в свою нервозность Антон даже не сразу соображает, почему вдруг Арсений завёл об этом речь. — Ира? Она дома, — рассеянно отвечает он. — Наверное. Или гуляет где-то. Не ебу, если честно. — Она не ходит на твои концерты? На этот раз Шастун медлит с ответом и произносит уже неуверенно, чуя подвох: — Нет. Пару раз бывало раньше, а сейчас ей это неинтересно. Не знаю, я не спрашивал. Арсений эту тему не развивает, хотя и выглядит так, будто ему бы хотелось. Вместо этого он, заметив, как мелко дрожат у Антона руки, обеспокоенно спрашивает: — Господи, Шаст, тебе, может, успокоительное принести? Без шуток, выглядишь так, как будто вот-вот паническую атаку словишь. Шастун растягивает губы в слабой, блёклой улыбке, прижимает к себе ноги и обхватывает их руками. — Вполне возможно? — отзывается он и делает судорожный вдох. Арсений бормочет что-то подозрительно похожее на «ёб твою мать», а затем вдруг неожиданно оказывается не рядом, а перед ним на коленях, пытливо заглядывая в лицо. — У тебя до сих пор панические? — произносит он взволнованно. — Ты же ходил к психотерапевту, пил курс этих таблеток, как их там… Помогло же? — Ну да, — с трудом выдавливает Антон, уже чувствуя, как болезненно сжимается грудная клетка. — Прошло, а потом снова появилось. Перед глазами уже бегают цветные пятна, а каждый вдох даётся тяжело, будто на лёгкие положили бетонную плиту. Когда появляется ещё и холодная испарина по всему телу, какая-то отстранённая часть сознания Антона констатирует: «Ага, вот и полноценная паническая атака». Поверх неконтролируемой реакции организма накладываются и вполне объяснимые эмоции: волнение, что эта херня затянется и он опоздает с выходом на сцену; неловкость перед Арсением, и хотя тот видел его всяким, некомфортности ситуации это не убавляет; предчувствие, что сейчас Арс полезет пытаться его успокоить, а все эти шаблонные фразы, крепкие объятия и прочий стандартный набор утешителя на Антона никогда не действовали, а делали только хуже оттого, что приходится объяснять: «Извини, мне такое не нужно, дело не в тебе, дело во мне, не хочу тебя обидеть, но, пожалуйста, перестань». Непонятно, конечно, почему Антон в энный раз забывает, что когда-то Арсений знал его как облупленного и, несмотря на прошедшие годы, некоторые вещи остаются неизменны. Вместо всего перечисленного Арс просто кладёт руку на его шею и несильно сжимает — это единственное проявление участия, которое всегда помогало Антону во время панических атак. Помогает и сейчас: Шастун прикрывает глаза, концентрирует своё внимание на чужой горячей ладони и на том, как медленно и мерно вздымается грудная клетка Арсения, после чего старается синхронизировать с ним своё дыхание. Дрожь отступает, дышать становится легче, и уже нет ощущения, что ещё пара минут, и он умрёт. — Отпустило? — тихо интересуется Арс. Шастун быстро кивает. — Извини, со мной бывает периодически, я… — Не извиняйся за это, мы уже обсуждали, — раздражённо перебивает его Арсений. Антон пытается было вспомнить, когда это они такое обсуждали, и с удивлением осознаёт, что лет так семь-восемь назад. Он медленно выдыхает, выпрямляет ноги — те оказываются по обе стороны от Арса. Сам Арсений смотрит на него со смесью беспокойства и какой-то необъяснимой вселенской усталости. Это взгляд человека, который понимает, что ему приходится волноваться за кого-то, но он уже смирился с неизбежным и готов нести этот тяжкий крест. Это взгляд человека, который волнуется не потому, что от успеха Антона зависит его зарплата, а потому что… А почему, собственно? — Арс, а ты почему ещё здесь? — спрашивает Шастун. Спохватывается, что звучит так, будто он его прогоняет, но сказанного не воротишь. К счастью, Арсений благосклонно пропускает подтекст мимо ушей. — Я вообще-то до конца концерта останусь, — невозмутимо отвечает он. — Тебя что, обязали? — удивлённо произносит Антон. — Зачем? — Никто меня не обязал, — отзывается Арс почему-то смущённо и, поднявшись на ноги, принимается отряхивать одежду от пыли. — Я концерт твой посмотреть хочу. В кои-то веки из-за кулис, а не из ВИП-зоны. Шастун проглатывает подначку, потому что ну… справедливо? Он всегда боялся таскать Арсения за кулисы своих концертов, да и лейбл неоднократно намекал, что такое самовольство может быть расценено как нарушение контракта. Поэтому вместо кулис Антон доставал билеты в ВИП-зону, и то даже этим фактом и Стас, и все прочие были недовольны. — Меня не прогонят? — словно прочитав его мысли, насмешливо спрашивает Арсений и подаёт ему руку. Поднимаясь с его помощью на ноги, Антон мрачно отвечает: — Пусть только попробуют. Стас, лёгок на помине, появляется из-за угла как раз в этот момент, замирает с нечитаемым выражением на лице, но в этот раз решает оставить свои комментарии при себе. — Две минуты до выхода, Шаст, — быстро говорит он и уходит. Антон хватает за плечо уже развернувшегося было Арсения и застывает в нерешительности, не в силах выразить за две минуты всё то, что хотел бы сказать. — Арс, я… спасибо, — в итоге выдыхает он. — Правда, я… очень рад, что ты здесь. Арсений приподнимает губы в полуулыбке, смотрит снова ровно — глаза в глаза — и отвечает: — Я тоже. И так невыносимо хочется в этот момент его обнять, что Антон уже даже двигается вперёд, поднимая руки, но одёргивает себя, скрипя зубами от бессилия. Всё это не укрывается от внимательного взгляда Арсения — он хмыкает, сам протягивает руки и притягивает к себе. Со вздохом облегчения утыкаясь носом между его шеей и плечом и чувствуя крепкие ладони на своей спине, Антон с острым, болезненным отчаянием понимает, что не заслужил всего этого. Ни объятий, ни сочувствия, ни вообще всего Арсения с ног до головы, а он вот, перед ним, раскрывает руки, обнажая всё самое уязвимое так, будто и не было между ними никаких обманов, непониманий и предательств. С десяток секунд Антон так боится его отпустить, что с силой сжимает пальцы на пояснице Арсения, и это должно быть больно, но Арс молчит и стоически терпит. А потом и сам поднимает одну руку выше, запуская пальцы в волосы Антона — чуть ниже затылка, где они не уложены гелем и ещё сотней-другой средств. И в этом моменте не ощущается ничего пошлого или откровенного, наоборот, Антона затапливает нежностью и благодарностью так, что перехватывает дыхание. Невольно он вспоминает позовское «Не проеби во второй раз», зажмуривается до боли и обещает сам себе: в этот раз — ни за что.