Под песни о тебе

Тексты Антон всегда писал по-разному. Какие-то вымучивал долго, по десять раз меняя строчки местами, буквально вытягивая из себя слова и с трудом подбирая удачные панчи, но упорно дописывал, потому что где-то внутри чувствовал, что должен — прежде всего, самому себе. Какие-то шли легко, непринуждённо — рифмы текли рекой, и даже наклёвывался в голове ритм в процессе. Другие собирались из обрывков, написанных спешно по пути в метро (в те времена, когда Шастун ещё ездил на общественном транспорте), и зачастую так и оставались как будто бы сшитыми из несовпадающих кусков, такие чаще всего Антону не очень нравились — это были не слишком желанные дети, которых вроде как любишь, но больше потому, что обязан. Новый трек он вынашивает больше недели, причём чувствует, что тот зреет в голове, но не берётся записывать отдельные куски, опасаясь, что в итоге снова получится нелепое чудовище Франкенштейна. Почему-то к ещё ненаписанному тексту Антон уже относится с таким трепетом, будто это если не лучшее произведение в его жизни, то уж точно очень важное. В конце концов, субботним вечером он теряет всякое терпение, пользуется тем, что Ира уматывает куда-то тусоваться с подружками — то ли в клуб, то ли в караоке, — садится на кухне и сначала долго и слепо смотрит в экран ноутбука. А потом, когда вроде как что-то лезет изнутри, а вордовский файл остаётся девственно пустым, захлопывает крышку, отодвигает ноут в сторону и берёт пачку салфеток, оказавшуюся тут же на столе, и ручку. Текст из него даже не льётся — Антон чувствует себя прорвавшейся плотиной: рука не поспевает за мыслью, приходится сокращать, оставлять слова недописанными и корявыми в надежде, что потом он разберётся в собственном отвратительном почерке. Одна салфетка отправляется в мусорку — слишком злыми и сухими получались строчки, — но потом Шастун раскладывает их на столе одну за другой. Придирчиво вчитывается в текст, меняет их местами, будто выстраивает схему. Когда Антон кладёт на место последний бумажный квадрат и убеждается, что на этом точно всё, ему вдруг становится страшно. Перед ним на столе лежит буквально исповедь, это даже не абстрактный пересказ, это — признание и послание, предназначенное конкретному человеку. Закусив губу, Шастун добавляет нужные глагольные окончания — ах, этот жестокий гомофобный мир, — вписывает пару незначительных строк, которые не имеют ничего общего с реальностью, словно пытается разбавить концентрацию режущей глаза правды. Но даже это не помогает, и к последней части текста рука не поднимается притронуться — уж слишком это личное и сокровенное. То, что он влюблён в Арсения (снова?), Антон осознал и даже нашёл смелость признаться в этом хотя бы самому себе. И, если бы всё дело было только в ностальгии и тоске по старым временам, всё было бы гораздо проще — это можно пропустить через себя и забыть, отложить в сторону и двигаться дальше. И, возможно, где-то внутри что-то действительно предательски замирало на мысли о том, как хорошо им было раньше, какими светлыми были первые годы в Москве, какая гармония царила в их отношениях. Но Антон чувствовал, что влюбляется в Арсения заново — в того, в котором одновременно узнавал старые черты и находил новые. В нём раньше не было этой уверенности, независимости, проницательности и несоответствующей годам мудрости — и всё это Арсению нынешнему безумно идёт. Не то чтобы для подтверждения своих чувств Антону требовались ощутимые доказательства, но чёртова вписка Эда всё усугубила: зациклила его на этих мыслях, и всё, что Шастун мог делать последующие дни, — это думать о той ночи. Они целовались до рассвета, по какой-то причине никем не потревоженные (причину, вероятнее всего, звали всё понимающим Эдуардом). Оба не переходили негласно очерченную границу: Антон не хотел давить, да и рушить момент, если честно, тоже; всё тогда было медленным, неторопливым и ласковым, и разменивать эту нежность на дешёвую страсть на одну ночь казалось глупым. Они говорили обо всём сразу и ни о чём одновременно, обмениваясь едва ощутимыми поцелуями между словами. Антон будто дорвался до запретного, боялся выпустить Арсения из объятий даже на минуту, сцеплял их руки в замок, словно мог связать их этим навсегда. Когда не целовал, то смотрел, в кои-то веки не пряча из взгляда обожание и трепет — ни от вездесущих камер и чужих людей, ни от самого Арсения. Уже провожая его до такси, Антон притянул Арса к себе, прижался сухим поцелуем к губам, пользуясь тем, что в половину пятого утра на улице было тихо и пустынно. Арсений поддался и даже прильнул всем телом, но отстранился уже с пустым выражением на лице. Улыбнулся так, что глаза остались грустными, и сделал шаг назад, показавшийся Антону бесконечно огромным. Говорить даже ничего не пришлось — всё было понятно и так, и в тот момент Шастун проклинал то, что понимал Арсения даже не с полуслова, а с полувзгляда. И этот взгляд говорил: «Это была моментная слабость, пускай момент и затянулся», «Не то чтобы ошибка, но повторять точно не стоит», «У тебя своя жизнь — у меня своя, и они пересеклись по какой-то нелепой случайности». Тем ранним утром Антон улыбнулся в ответ, напоследок сжал пальцы Арсения в своих и попрощался. В голове судорожно билась мысль, что в случайности Шастун не верил уже очень давно. Вместе с текстом нового трека приходит и осознание: он не готов Арсения просто взять и отпустить, как когда-то давно не был согласен с ним просто дружить. Может быть, это всё ещё подростковый максимализм, который к тридцати годам уже пора бы перерасти, но Антон так заебался ничего не решать в собственной жизни, что сейчас хочется по-детски капризно заорать, что здесь и сейчас он уже принял решение, и это решение — не сдаваться. Антон складывает салфетки аккуратной стопкой, кладёт в карман куртки, висящей в коридоре на вешалке, и идёт спать, а засыпает на удивление легко, будто все тяжёлые мысли, провоцировавшие бессонницу, переложил в рифмы и строчки. Реакция Стаса оказывается бесценной — Шастун уже заранее знает, что Шеминов скажет, но всё равно пробует договориться, хотя бы ради того, чтобы посмотреть на его лицо. Сперва Стас даже радостно приподнимает губы в улыбке и бодро спрашивает: — Текст написал? — Да так, — пожимает плечами Антон. — Пустяк. У него как раз не было подходящего названия, а вот и оно — ироничное до смеха. До прихода к Стасу Шастун успел перенести текст в электронный формат, отредактировать шероховатости и проанализировать на свежую голову. Он приходит к двум выводам: во-первых, редактура тут больше не нужна — Антон планирует выпускать трек либо в таком виде, либо никак; во-вторых, ну… косноязычия там мало, но вполне можно и не понять, о ком текст. А ещё есть большая вероятность, что Арсений финальную версию просто не услышит. А если и услышит, то ни о чём не догадается. Стас, однако, догадывается. Мрачнеет с каждой прочитанной строчкой, но, надо отдать ему должное, дочитывает до конца и только потом поднимает на Антона осуждающий взгляд. — Шаст, нет, — припечатывает он. — Это нельзя пускать в запись. И не потому, что мы оба с тобой прекрасно понимаем, о ком здесь речь, хотя это вообще отдельная тема. — Которая тебя никак не касается, — подчёркнуто сухо вставляет Антон, чем вызывает у Стаса неприязненную гримасу. — В любом случае это — не твой формат, — припечатывает Шеминов и возвращает Антону смартфон, где в заметках был набросан текст. — Попробуй выдать хоть что-нибудь стоящее. Месяц, два, три назад это бы вызвало у Антона злость и разочарование — прежде всего в самом себе. Но сейчас он только кивает с наигранной понимающей улыбкой и вызывает себе такси до студии. Записать трек в обход продюсера, да ещё и релизнуть его как можно скорее, пока не успели хватиться, оказывается не так-то просто, но на помощь приходят Димка и Скруджи, а также их крайне полезные знакомства. В итоге проблемой оказывается даже не лейбл — там как раз охотно идут на встречу и подписывают все нужные бумажки, — а мысль о том, что Шеминов всё это время прикрывал собственные решения якобы указами сверху, и это доводит Антона до зубного скрежета. В день релиза он не находит себе места от нервов. С ним давно такого не было, возможно, потому что он давно не выпускал ничего не только написанного им самим, а ещё и настолько личного, что оно подходит не то для чистосердечного признания на допросе, не то для исповеди в церкви. Впервые за долгое время Антон обновляет ленты новостей и собственную почту, чтобы не пропустить ничего важного — рецензий критиков, например. Директ Инстаграма и комментарии под постами, как всегда, полны откликов фанатов, но Шастун уже давно привык, что их эмоции нужно фильтровать, причём как негативные и хейтерские, так и восторженные. В то время как одни только и ждут повода раскритиковать его творчество, другие так слепо преданы, что проглотят откровенный шлак — все предыдущие годы же глотали. Антон уже сидит дома вечером, когда телефон начинает разрываться звонками от крю. Стас пытается дозвониться с характерным для него упрямством, но Шастун только сверлит взглядом экран смартфона и даже не сбрасывает вызов, и в итоге Шеминов ограничивается коротким, но ёмким «Тебя ждёт серьёзный разговор». Звонит и Оксана, но её Антон уже привык игнорировать. Гораздо интереснее ему комментарии Скруджи, Позовых, Айдара с Витей — их отзывы разнятся по длине, содержанию и информативности, но посыл одинаковый: все почему-то в восторге. Ближе к ночи домой возвращается Ира, громко хлопнув входной дверью. Она проходит на кухню, где сидит Антон, даже не разувшись, так и цокая каблуками сапог по паркету. Честно говоря, её реакция интересует Шастуна меньше всего, но разговора тут точно не избежать, так что он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и приподнимает брови, мол, давай, выкладывай всё, что можешь. — И как это понимать? — спрашивает Ира с прохладной невесёлой усмешкой. Она скидывает с плеч пальто и бросает на спинку кухонного стула. Антон замечает, как подрагивают её руки, и решает придержать уже сорвавшийся было ядовитый ответ. — Как хочешь, так и понимай, — произносит он, пожимая плечами. Ира отворачивается, закусывая губу и прищуриваясь. Сдерживает слёзы? Пытается не дать воли злости? Шастун всегда плохо её считывал. — Очевидно же, что этот трек не обо мне, Антон, — наконец выдавливает она. И почему-то не звучит рассерженно или обиженно, скорее как-то обречённо, как будто уже сделала какие-то свои умозаключения. Ну, немудрено, много неприятных вещей можно было сказать о Кузнецовой, но дурой она точно никогда не была. — Когда я вообще о тебе хоть что-то писал? — в тон ей отвечает Антон. То, что разговор совсем не о текстах песен, понятно им обоим. Ира кивает, подхватывает со стула пальто и уходит обратно в коридор. Спустя пару минут в очередной раз хлопает входная дверь. Антон искренне надеется, что на сегодняшний день с потрясениями покончено, и пару часов мониторит только рецензии критиков: те, как ни странно, оказываются в большей части положительными. Проскальзывает и общая мысль о том, что на обычный формат это совершенно не похоже, но, в отличие от Стаса, критики ставят это ему в плюс: мол, Шастун вырос и изменился в лучшую сторону. Антону очень хочется им поверить. Он уже почти решается пойти спать, докуривая последнюю сигарету на балконе, когда в мессенджере прилетает очередное сообщение — на этот раз от человека, которого однажды Антон игнорировал, а теперь не собирается допускать ту же ошибку ещё раз. «Трек супер», — пишет Арсений. — «Как Стас согласился релизнуть твой текст?» Ну, конечно, глупо было надеяться, что Арс не услышит новый сингл или хотя бы даст побольше времени. Но, в общем-то, в сообщении ничего криминального нет, разве что Арсений каким-то образом догадался, что на этот раз гострайтеры к творчеству Антона руку не прикладывали. А в остальном… похоже, что изменённые местоимения и малозначительные фразы, явно вставленные не к месту, запутали и его тоже. «Он и не соглашался», — отвечает Шастун. — «Я просто пошёл и сделал всё сам». Арсений на это отвечает глубокомысленным улыбающимся смайликом, и, хотя это сущая мелочь, сам Антон чувствует, как губы расплываются в улыбке. Он уже решает, что на этом их разговор закончен, но телефон оповещает об ещё одном сообщении. И вот оно уже бьёт точно в цель. «Это, наверное, лучшее из того, что ты обо мне писал». Антон сжимает пальцы так, что скрипит корпус смартфона. Мысль о том, чтобы увиливать, привирать или отнекиваться не поселяется в его голове, и он отзывается коротким, но очень нужным: «Спасибо, для меня это важно». *** У тебя все о’кей, У меня сотни рифм в рюкзаке, Я босиком, как по лезвию, по строке — У тебя очередь поклонников, я за кем? Сейчас я вижу будущее — нас там нет, но У тебя будет этот трек на звонке. Кто я такой, чтоб за тебя решать, — просто кент, Но что ты находишь в этом простаке? Не отвечай, я знаю, С — стабильность, Ты знаешь, как судьба меняет гнев на милость. Он нормально поднимает, наверное, дом у моря, Но в сравнении с тобой это ничего не стоит. И вы смотритесь отлично, будто фото в журнале, И он нормальный парень, и он нравится маме, но Одно «но» всё же есть: Если всё так хорошо, почему сейчас ты здесь? Будто кто-то что-то сломал, Когда ты рядом, я теряю слова. Каждая фраза — провал, словно смазанный кадр, Уже не до мальчишеской бравады. Ловишь на себе мой взгляд, и тебе нравится, Если останемся наедине, мы не справимся. Надо быть поскромней, но я вверх по скале. Что если сейчас, прямо здесь, на столе, Распалить, сгореть — плевать, кто что скажет, Пусть совесть сожрёт — наплевать уже дважды, Но я молчу, а ты читаешь по глазам, Ведь всё сказать нельзя, когда любовь — изъян. И мы с тобою — просто друзья, Если кто-то виноват, пусть я, Но я тебя… Не бери в голову. Пустяк, если мы никак не сможем быть вместе. Пусть так, надеюсь, к лучшему, ведь есть эта песня. Каплями и остальным моя любовь будет вечна, И я надеюсь и верю в то, что она будет встречна.