Под песни о тебе

Мысль-девиз «бери и делай» оказывается удивительно въедливой, просачиваясь во все сферы жизни и не давая покоя даже ночью. Осознание, что можно всё взять в свои руки, перестав наконец ныть и удручённо качать головой, очень простое, но тем сложнее и страшнее пытаться перевести абстрактную идею в реальность. Сперва Антон малодушно думает, что все эти задумки так и останутся в его голове, как и многие хорошие вещи. Но проходит неделя, другая, месяц, а мысль о том, чтобы самому организовать оригинальный проект, не отпускает. В итоге Шастун аккуратно делится своими размышлениями и намётками с Позовым, потом — со Скруджи, парочкой ребят из лейбла, которым доверял. И, когда везде получает положительный отклик с готовностью поддержать и помочь по мере сил и возможностей, идёт даже к Стасу. Привлекать его к собственному детищу Антону не хочется, и потому, что есть страх, что Шеминов всё испортит, и потому, что есть мелочное и немного наивное желание сделать всё самому, а Стас никогда не умел играть на вторых ролях. Конечно не обходится без скандалов и споров. Конечно Стас в первую очередь подозревает Антона в том, что тот планирует разорвать контракт, а когда Шастун спокойно и ровно напоминает, что тому контракту и жить-то осталось совсем ничего, поджимает губы и не находится, чем парировать. Но склоки и ссоры тут ни к чему, поэтому Антон пытается максимально рационально и терпеливо объяснить, что, дескать, мне уже не двадцать, все понимают, что такого успеха, как раньше, у меня уже не будет, по крайней мере, не в роли исполнителя. Кривотолки о том, что не хватает чего-то нового, ходят уже давно, а, как известно, всё новое — это хорошо забытое старое. В итоге Стас не то чтобы сдаётся, скорее понимает, что спорить тут бесполезно, а потому решает идти по старому доброму методу: не можешь победить — присоединись. Или хотя бы не мешай. Но оказывается, что просто смириться с неизбежным и прийти к решению начать что-то делать недостаточно. Когда дело доходит до организации, Антон банально не знает, за что хвататься: как доводить формат до совершенства, где брать людей, аппаратуру, помещения; куда совать рекламу, чтобы быть одновременно на слуху, но не затащить к себе случайно тех, кто ищет быстрой славы и наживы. Одно хорошо: денежный вопрос пока что не стоит остро, да и желающих вложиться финансово оказывается не так уж мало. Антон погружается в это новое занятие с головой, возможно, и потому, что бежит от своих собственных мыслей. Кажется, если зациклится на них, не имея шанса на что-нибудь отвлечься, то он утонет в жалости к себе и тягостных, отчаянных чувствах к Арсению. Новый проект оказывается спасительной отдушиной, что, впрочем, не мешает продолжать общаться с Арсом хотя бы на расстоянии. Тот активно Антона поддерживает: когда встаёт вопрос о том, что проекту нужен мерч, в том числе в качестве рекламы, с готовностью соглашается разработать дизайн, даже звонит посреди ночи, чтобы утвердить наброски. Этот звонок будит Антона и заставляет выбраться из тёплой постели, но голос Арсения звучит так воодушевлённо, что сил на него злиться нет никаких. Да и вообще, Антон так влюблён, что позволил бы вить из себя верёвки. В другой раз Шастун мимоходом упоминает, как ему не хватает надёжной правой руки в новом проекте — да, и Димка, и Эд помогают, но они, во-первых, не так увлечены новой затеей, как сам Антон, а во-вторых, заняты и своими собственными делами тоже. Арсений на том конце провода словно бы между прочим спрашивает, мол, а почему ты не позовёшь Макара? В том разговоре Шастун отбрёхивается тем, что с Ильёй не общался уже давно, будет как-то глупо к нему с этим лезть, но следующие несколько дней просматривает профили Макара во всех соцсетях и набирается смелости ему написать. Когда Антон всё-таки пишет роковое сообщение, Илья, вместо того, чтобы послать его на хуй, неожиданно отвечает: «Окей, давай обсудим, приедешь в Воронеж?» Хочется спросить, собственно, давно ли Макар вернулся в Воронеж, почему нельзя встретиться в Москве, да и вообще — как дела и жизнь, но Антон отзывается лаконичным «окей» и назначает дату. Мама приходит в восторг от этих новостей — больше от перспективы встретиться с сыном, конечно, но и о новом проекте выслушивает внимательно, хотя наверняка не понимает и половины. Зато оживляется при упоминании Арсения и не просит даже, а требует, мол, не вздумай приезжать без него. Идея, конечно, замечательная, но, во-первых, Антон не уверен, что будет правильным тащить Арса с собой в Воронеж в их сложившейся ситуации, а во-вторых, тот наверняка откажется. Когда он озвучивает всё это маме, та фыркает и просит дать ей новый номер Арсения. Через пару дней они с Арсом встречаются уже в Домодедово, и выглядит он настолько явно раздражённым, что Антон виновато вжимает голову в плечи. — Ты выдал меня маме, — чеканит Арсений, скрещивая руки на груди. Вообще-то на нём розовая шапка, поэтому выглядит он не так уж и грозно, но Антон всё равно чувствует лёгкий ужас. — Это низко, Шастун, ты же знаешь, я никогда ей не мог отказать. — Я не специально, — потупив глаза, отзывается Антон. — И честно пытался отговорить, но ты же её знаешь… Арсений вздыхает так тяжело, что сразу становится понятно, какого он мнения о парламентёрских способностях Антона. Но, видимо, быстро прощает, потому что всё-таки притягивает к себе для приветственных объятий, пускай те и исключительно дружеские из-за публичного места. Из-за хаотичного рабочего графика Шастун привык вырубаться в любых возможных местах, поэтому засыпает, когда самолёт ещё даже не успевает взлететь. Зато просыпается неожиданно приятно: от грохота приземления и мягко поглаживающей его по колену руки Арсения. Тот, правда, поспешно отстраняется и делает вид, будто ничего не произошло, но довольная улыбка не сходит с лица Антона до самого дома. Майя Александровна встречает их на пороге квартиры крепкими объятиями, причём Арсения она обнимает так долго, что когда тот разгибается, то морщится от боли в затёкшей спине. Мама, к счастью, была в курсе практически всего, что успело произойти: и расставания, и недавней встречи. Правда, Антон ей сказал, что они с Арсом теперь просто дружат, но материнское сердце не обманешь, и, пока они оба снимают верхнюю одежду в прихожей, Майя Александровна поглядывает на них с хитрой улыбкой и пониманием в глазах. Естественно, не обходится без традиционного плотного ужина, причём еды наготовлено как будто бы на десятерых. Антона, как совершенно не смыслящего в готовке, отправляют сервировать стол, а на кухне тем временем Арсения отчитывают за то, как он сильно исхудал, но одновременно восторгаются тем, какой он «красивый, посмотри только, как вырос». Когда с работы приходит Игорь — ухажёр Майи, который уже всё равно что муж, разве что без штампа в паспорте, — они наконец садятся за стол. Антон явно зря переживал, что Арсений будет чувствовать себя скованно: он охотно поддерживает разговор, хвалит недавний ремонт в квартире, заинтересованно расспрашивает Игоря о его работе и даже спрашивает, как они с Майей познакомились. — Ой, это вообще забавная история, — охотно включается мама. — Нас познакомила одна моя подруга, Антош, ты, наверное, помнишь, тётя Света? Так вот она же была в курсе вас с Арсением, а Игорь тогда только-только узнал, что его Никита тоже по мальчикам. Антон неловко откашливается и отводит глаза. Арсений, сидящий рядом с ним на диване, поражённо молчит, и хотя шикарно держит лицо, по нему заметно, как он напрягается. Но сам Шастун не вмешивается, потому что уже приблизительно подозревает, в каком направлении пойдёт дальше разговор и что никаких подводных камней не предвидится. — Да, я тогда очень… переживал за него, — со вздохом признаётся Игорь. — Ну, он, конечно, мой сын, и я его люблю, но тяжело такое понять и принять всё-таки, особенно в нашей стране. Майя сочувственно гладит его по плечу, Арсений кивает будто бы заторможенно. Антон непринуждённо хрустит маринованными огурцами. — А Маюша меня поддержала, помогла с ним нормально поговорить, и я понял, что изменить его не смогу. Они переглядываются, улыбаются друг другу тепло и светло. Антон давит завистливый вздох: всё-таки за маму он действительно искренне рад. А потом ловит на себе взгляд Арсения, но тот, к сожалению, больше ошарашенный и вопросительный, чем тёплый. Кажется, Арс безмолвно пытается передать ему что-то вроде «Какого хера ты мне заранее всё не рассказал, чтобы я был морально готов?» Антон с наглой ухмылкой пожимает плечами. — Арсюша, а у тебя как с родителями? — обеспокоенно спрашивает Майя. — Я их недавно видела, но решила не ворошить это всё — мало ли. А вот тут уже Антон напрягается: тема родителей для Арсения всегда была болезненной. Но тот только пожимает плечами. — С мамой иногда созваниваемся, — произносит он. — С отцом не общались. — Неправильно это, — неожиданно искренне возмущённо произносит Игорь. — Какая разница, с кем там ребёнок любится, главное, чтоб счастлив был, разве нет? Майя ободряюще ему улыбается и с готовностью кивает. Антон незаметно под столом сжимает ладонь на колене Арсения, пытаясь утешить хотя бы так, но он даже не обращает внимания. С этого момента разговоры уходят в более безопасное русло; Антон охотно рассказывает подробнее о разрабатываемом проекте, старательно пытаясь объяснить всё без сложных терминов и сленга, чтобы донести до старшего поколения всю прелесть идеи. Немного отвлекает, что всё это время Арсений смотрит на него с лёгкой улыбкой, как будто бы даже полной гордости, но Антон не позволяет себе поймать его взгляд, чтобы не сбиться с мысли. Уже ближе к позднему вечеру, когда с ужином покончено — то есть, когда была съедена дай бог хотя бы треть, но продолжать банкет все категорически отказывались, — Майя сноровисто прячет недоеденное в холодильник и начинает куда-то собираться. — Ма? — настороженно спрашивает Антон. — А ты куда намылилась? — А я разве не говорила? — удивлённо отзывается она, хотя удивление явно наигранное. — Мы сегодня у Игоря переночуем — квартира в вашем распоряжении. Голодными, думаю, не останетесь — там ещё остатки салатов, если что, пельмени в холодильнике, домашние, я сама лепила, ну и там котлеты, кстати, оставались… — Мам, — не выдержав, перебивает Антон. — Ты погоди, мы вас настолько стесняем, что выгоняем из квартиры? Не надо, мы можем и в отеле остановиться. — Брось, — уже накидывая на плечи пальто, отмахивается Майя. — Нам с Игорем завтра с утра на работу, а от него ближе. Ключи у тебя есть, так что спокойно завтра побежишь на встречу с Илюшей. Антон ещё переваривает, что огромный бородатый мужик у неё «Илюша», а к Майе уже присоединяется и Игорь. Арсений замирает рядом, меланхолично наблюдая за их сборами, и почему-то не выглядит ни удивлённым, ни озадаченным. — Всё, мальчики, мы поехали, — на прощание обнимая их обоих, щебечет мама. — Не скучайте. За ними захлопывается входная дверь, из подъезда ещё с минуту доносятся их голоса, а затем наступает звенящая тишина. Арсений нарушает её первым: — «Не скучайте»? Она так говорила раньше, когда уезжала на дачу и думала, что мы будем трахаться все выходные. — Справедливости ради, — хмыкает Антон, — мы и трахались все выходные. Арсений закатывает глаза и возвращается в гостиную, где на разложенном столе ещё остались кое-какие закуски и выпивка. Обычно Майя бывала щепетильна в вопросах уборки, и тот факт, что тут она не доглядела, наводит Антона на кое-какие мысли. — Ты что-то знаешь? — подозрительно сощурившись, спрашивает он. Арсений пожимает плечами, садится на диван и хватает со стола бокал вина. Антон усаживается рядом, но за алкоголем не тянется — ему хватило полбокала, да и Арс, кажется, только делает вид, что пьёт. — Как часто ты сюда привозил Иру? — спрашивает Арсений. — Один раз, — честно признаётся Антон. — Дай угадаю, — усмехается Арс, — она не понравилась маме? Под охуевшим взглядом Антона он смеётся уже в голос: — Прости, Шаст, но, похоже, Майя Александровна на моей стороне. — Она всегда была удивительно мудрой женщиной, — со смешком произносит Антон. — Как жаль, что ты от неё это не унаследовал. Арсений по-детски показывает язык и допивает остатки вина. — Покажешь свою комнату? — неожиданно спрашивает он. — Ты там год жил, — усмехается Антон, но уже поднимается на ноги и подаёт руку Арсению. — Там вроде реновации? Громкое слово для косметического ремонта и новой кровати — старая Антону была маловата в длину ещё в школьные годы, но тогда разоряться на покупку мебели не было возможности. Зато когда Майя начала преображать родное гнездо, то выбрала такую огромную постель, что на ней можно было смело спать и втроём. Собственно, нынче только этим Антон в своей комнате и занимался — спал в редкие визиты домой. В гордом одиночестве, а не втроём, если не считать единственный раз с Ирой, но и тогда они, благодаря огромным размерам постели, откатились на разные половины и не пересекались. Впрочем, какие-то следы того, что спальню всё-таки немного используют под склад, тут присутствуют: на письменном столе стоит рассада, в шкафу висит зимняя одежда в чехлах, а в углу аккуратно сложены коробки. Антон раньше на них даже не обращал внимания, а сейчас, когда Арсений почему-то склоняется, разглядывая надписи на них, тоже подходит ближе. И с удивлением замечает мамин аккуратный почерк, которым маркером на картоне выведено «вещи Антона и Арсения». Арс разгибается, ловит его взгляд с неуверенной улыбкой, а затем вдруг проказливо предлагает: — Заглянем? И как ему отказать? Антон вот не представляет, поэтому только вздыхает и идёт искать нож, чтобы разрезать скотч. В коробке обнаруживается их одежда, из которой они к моменту переезда в Москву выросли или которая просто надоела, они оставляли её в квартире Майи с фразой: «Передашь кому-нибудь потом или вообще на тряпки пусти». Антон напяливает на себя футболку, которую обожал классе в девятом, и та едва не трещит на нём по швам — Арсений бессовестно ржёт и насмешливо комментирует, дескать, кто-то отожрал себе за эти годы пузо. — Это не пузо, — обиженно возражает Антон. — Это футболка села после стирки. — Как скажешь, — не спорит Арсений, хотя всё ещё посмеивается. Он сам — дьявол, не иначе — в свои джинсы с дырками влезает с удивительной лёгкостью. Те, конечно, облегают задницу как вторая кожа, но, кажется, десять с лишним лет назад выглядели точно так же. — У меня не было ни шанса, — вздыхает Антон, усевшись на кровать и разглядывая вертящегося перед зеркалом Арсения. — И это я пытался одеваться так, чтобы не быть похожим на гея, — фыркает он. — Перепидорил, — хохочет Шастун, но Арс только отмахивается от него и наклоняется, чтобы снова залезть в коробку. Антон бесстыдно разглядывает его зад в этих восхитительных джинсах и разочарованно вздыхает, когда Арсений выныривает из коробки с очередной шмоткой в руках. Вот ведь неугомонное создание, дай только с одеждой повозиться. — Это твоя, — задумчиво произносит Арс, разглядывая простую чёрную рубашку. — Помню, как мы её тебе покупали, а ты брыкался, типа она недостаточно… как ты тогда говорил, «понтовая»? Антон пожимает плечами — если честно, ни эту рубашку, ни все остальные шмотки он практически не помнит: он никогда не уделял своему внешнему виду больше внимания, чем требовалось, чтобы не выглядеть бездомным бомжом, а в последние годы за стиль в его одежде вообще отвечают другие люди. Например, Арсений. Собственно, и в те времена за большую часть обновок в гардеробе Антона отвечал Арсений. История развивается по спирали или что-то в таком духе? Арс тем временем напяливает пресловутую рубашку на себя. И, видимо, покупали они её уже перед самым отъездом в Москву или же разница в комплекциях у них более существенная, чем казалось, но одёжка оказывается ему впору. И к лицу, конечно, тоже, но в этом Шастун и не сомневался. Арсений крутится перед зеркалом, разглядывая своё отражение, но уже почему-то выглядит не любопытным или воодушевлённым, а, скорее, задумчивым. Антон поднимается со своего места, подходит к нему сзади и обнимает за талию, с каким-то странным чувством наблюдая в зеркале свои руки, ложащиеся на его живот. — Тебе идёт, — негромко комментирует он, наклоняясь и оставляя едва ощутимый поцелуй за ухом, после чего ловит взгляд Арса в отражении. — Рубашка? — вдруг севшим голосом спрашивает Арсений. Антон замечает перемену в его взгляде: он становится тяжелее и мутнее, глаза темнеют, а дыхание предательски сбивается. — И рубашка тоже, — хрипло отзывается Шастун. Он продолжает покрывать шею Арсения короткими поцелуями, забирается рукой под его футболку и с наслаждением оглаживает горячую кожу, вырывая у него судорожный вздох. С трудом найдя в себе остатки рациональности и разумности, Антон прижимается лбом к его плечу и выдавливает: — Арс, я помню, ты говорил, что нам не стоит… Арсений прерывает его на полуслове, резко оборачивается и выдыхает уже в губы: — Да похуй, что я там говорил. Он целует Антона сразу с напором, врываясь в рот языком, требовательно притягивает к себе и притирается тазом. Антон стонет в поцелуй, пятится назад, пока кровать не упирается ему под колени, и падает на постель не слишком элегантно, но на это категорически плевать, когда Арсений тут же забирается сверху и усаживается на его бёдра. Где-то в процессе стягивания одежды поцелуи из лихорадочных становятся плавными, всё ещё страстными, но уже не такими горячечными. Антон переворачивает их, нависая сверху, оглаживает обнажённый торс Арсения, не сдержавшись, наклоняется и очерчивает языком ключицы, а потом снова поднимается выше к шее, безошибочно находя все чувствительные места. — Боже, Арс, я так тебя хочу, — словно в бреду, выдыхает Антон, прижимаясь крепким поцелуем к его губам. — У меня ни хера здесь нет, я и не рассчитывал, если честно… Арсений хмыкает, но получается скорее жалобно, а не насмешливо. — Но это не помешает мне тебе отсосать, — уверенно заканчивает Антон и удовлетворённо чувствует, как Арс от этой идеи сильно сжимает пальцы на его спине. — Пиздец, как я скучал по членам, ты бы знал. — По членам? — выдыхает Арсений, пока Антон стягивает с него трусы. — По члену, — исправляется Шастун, с каким-то странным и даже нелепым восхищением разглядывая пресловутый орган. — По вот этому. Он берёт его в руку, едва ощутимо оглаживает снизу вверх, большим пальцем надавливая на уздечку и заставляя Арсения прогнуться в спине и хрипло застонать. Если честно, Антон всерьёз опасается, что за прошедшие годы уже и забыл, как делать минет, но надеется на механическую память и собственный энтузиазм — вот уж чего у него точно навалом. Он уже примеряется ртом, оглаживая головку языком и необъяснимо кайфуя от чуть солоноватого привкуса, когда Арсений огорошивает его восхитительными новостями: — Я готовился, — с явным трудом выдыхает он в перерыве между стонами. — У меня с собой смазка и презервативы. В сумке. Антон замирает, ловит его взгляд — уже поплывший и явно плохо фокусирующийся — и чувствует, как собственный член болезненно пульсирует в штанах. — Пиздец, — сипит он, сжимая себя через ткань, но даже это не помогает унять возбуждение. — Ты знал? Что мы с тобой, ну… — Предполагал такой вариант событий, — удивительно чётко отзывается Арсений. Его неожиданно хорошая артикуляция — явный признак того, что Антон слишком много болтает не по делу, а это недоразумение нужно срочно исправлять. Он пропускает в рот головку, надавливая снизу языком, на пробу пытается взять глубже, но не рискует сразу бравировать горловым минетом — вряд ли тут как с велосипедом, всё-таки отсутствие практики наверняка скажется. Но хватает и пока неуверенных ласк: Арсений глухо стонет, прикрывая рот рукой, — видимо, помнит о надоедливых соседях. Он кладёт дрожащую ладонь на макушку Антона, слегка подаётся бёдрами вверх, но не пытается перехватить инициативу. Хотя, кажется, Антон бы позволил ему сейчас всё что угодно. Когда-то минет он мог делать долго и мучительно, причём мучительно скорее для Арсения, которого можно было доводить до грани, но не позволять сорваться на оргазм. Тогда Антон знал наизусть его тело и все его реакции, а потому мог отстраниться и замедлиться уже в самый последний момент. Сейчас он бы не рискнул, да и не хочется этих игр с управлением оргазмом — хочется просто доставить максимальное удовольствие. И это даже странно — да, в первую очередь Антону сейчас важнее реакция Арсения, но он и сам от процесса получает такой кайф, какого давно не получал от секса. Он насаживается всё глубже, чувствует, что по ладони, придерживающей член у основания, течёт смесь слюны и смазки, надавливает языком на уздечку, с трудом уже удерживает дрожащие бёдра Арсения свободной рукой. И, видимо, частично воспоминания ещё сохранились, потому что в какой-то момент Антон осознаёт, что, если продолжит, Арсений кончит меньше, чем за минуту. Поэтому он отстраняется под разочарованный стон Арса, вытирает рот рукой и подскакивает на ноги. — Ща, я вернусь, никуда не уходи. Пока он бежит в коридор за оставленными сумками, в спину ему доносится хриплый низкий смех. — Ты быстро, я уже думал вылезать в окно, — гаденько хихикает Арсений, когда Антон возвращается. Шастун и хотел бы бросить ему в ответ что-нибудь ядовитое и язвительное, но Арс улёгся на подушках, бесстыдно раздвинув длинные ноги и неторопливо себе надрачивая, и поэтому вразумительные мысли вылетают из головы. — Я… Где?.. В каком кармане? — выдавливает он, судорожно дёргая молнии на сумке. — Во внутреннем боковом, — отзывается Арсений и тут же негромко, но очень мелодично стонет. Тюбик смазки выпадает из пальцев, Антон матерится, пока наклоняется за ним, поспешно кидает свои находки на постель и буквально выпрыгивает из штанов. Арсений с готовностью раскрывает объятия, стоит Антону подползти ближе, и, запустив пальцы в его волосы, притягивает к себе для глубокого, влажного поцелуя. В итоге Шастун так увлекается, что Арсений сам нашаривает смазку вслепую и вкладывает её в ладонь Антона, нетерпеливо подаваясь вперёд бёдрами. — Давай, — едва слышно выдыхает Арс. — Я вообще-то тоже по твоему члену скучал. В подтверждение своих слов Арсений обхватывает его ладонью и крепко сжимает, заставляя Антона рефлекторно дёрнуться бёдрами вперёд. — Всё-всё, понял, щас, — поспешно бормочет он, отстраняясь и сползая ниже. Антон рассчитывает, что справится с многозадачностью и сможет одновременно растягивать и отсасывать, но переоценивает собственные силы: нет ни единого шанса отвлекаться на что-либо, когда Арсений так сладко стонет и сам насаживается на пальцы. Шастун только мысленно упрашивает себя не торопиться, — он не делал всего этого так давно, что уже не может полагаться на интуицию, а потому нужно быть вдвойне осторожным, чтобы ненароком не причинить боль. Арс пытается убедить его, что уже готов, раздражённо вздыхает и пытается отстраниться, но Антон не даёт перехватить ему инициативу — прижимает бёдра к постели свободной рукой, находит тремя пальцами простату и осторожно надавливает. Кажется, с этого момента Арсению уже наплевать на соседей — стоны переходят в крики, а его пальцы впиваются в плечи Антона с такой силой, что наверняка останутся следы. Следующее, что он говорит, — уже не требование, а просьба и мольба: — Антон, пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — не удерживается от ухмылки Шастун. Тут уже у Арсения находятся силы поднять голову, злобно сверкнуть глазами и прошипеть: — Вставь в меня свой член. Так достаточно понятно? Понятнее, конечно, некуда. Антон вытаскивает пальцы, небрежно вытирает о простыню, дрожащими руками вскрывает упаковку презерватива. — Если ты кончишь за минуту, я тебе этого не прощу, — выдыхает тем временем Арсений, слепо глядя в потолок. — Ну эй, — обиженно отзывается Антон. Хотя, вообще-то, он и сам не очень-то уверен: да, ему уже давно не семнадцать, но сейчас его так трясёт от возбуждения, что, кажется, при желании он бы мог кончить от пары фрикций. И хотелось бы думать о дохлых котятах или ещё чём-то столько же невозбуждающем, но, когда перед глазами Арсений — особенно такой, тяжело дышащий, покусывающий покрасневшие губы в предвкушении, — думать ни о чём и ни о ком другом не получается. Тщетно пытаясь выполнять дыхательные упражнения, Антон раскатывает резинку по члену и приставляет его к входу. Арсений не зажимается, смотрит всё так же прямо и открыто. То ли этот взгляд, то ли квартира и даже комната, в которой всё происходит, невольно напоминают Антону о том, что именно здесь и именно с этим человеком кучу лет назад он лишился девственности — а говорят, что свой первый секс не забывают, каким бы он ни был. Эти мысли не помогают успокоиться, наоборот, Антон почти на автомате двигает вперёд бёдрами, запоздало тормозит, уже войдя наполовину, но полустон-полувздох Арсения не говорит о дискомфорте, скорее о нетерпении. Антон подаётся назад, внимательно наблюдая за любой эмоцией на его лице, сильно прикусывает нижнюю губу, чтобы хотя бы такая боль частично отрезвила. Только когда Арсений прикрывает глаза, откидывает назад голову, невольно приковывая взгляд к линии шеи, и срывается на очередной стон, Антон себя отпускает. К счастью, с возрастом всё-таки появилось больше выдержки — пока он сосредоточен на том, чтобы поддерживать уверенный, чёткий темп, и следит за реакцией Арса, мысли о собственном оргазме брезжат лишь где-то на краю сознания. Возможно, в движениях Антона есть что-то механическое, но привычка отсчитывать ритм в голове вжилась так прочно, что преследует не только в музыке, но и в постели. Впрочем, судя по стонам, плавно переходящим во всхлипы, Арсения всё устраивает, лишь через несколько минут такого размеренного, глубокого, но не слишком расторопного темпа он жалобно просит: — Быстрее. И кто Антон такой, чтобы ему отказывать. Удобнее было бы сменить позу — гораздо проще поддерживать скорость и силу в коленно-локтевой, — но душа просит сантиментов и нежности, в конце концов, и секс у них выходит страстным, а не жёстким или грубым. Поэтому Антон отклоняется назад, кладёт ладони на бёдра Арсения, чтобы зафиксировать на месте, и ускоряется. Всё идёт хорошо ровно до тех пор, пока Арс не решает опустить обратно голову и открыть тёмные от возбуждения глаза. Антон встречает его густой, пронзительный взгляд, и внутри что-то ломается с треском и хрустом стекла — никто и никогда не смотрел так на Антона, кроме Арсения. Этот взгляд настолько прочно остался в памяти, что скрытый за ним смысл распознаётся с лёгкостью. Это не признание в любви, это скорее отчаянное, усталое осознание, что есть весь остальной мир, а есть ты. И ты можешь совершать одну за другой ошибки, ломать и рушить всё, что так трепетно строилось годами, но всё равно останешься собой, самым важным и самым нужным. Антон склоняется обратно, сменяет быстрый темп на медленный, но глубокий и сильный. Даже не рискует целовать — только ловит губами чужие выдохи, дышит одним с Арсением воздухом. Тот уже даже не стонет — беззвучно открывает рот, хрипло шепчет что-то невнятное, но почему-то всё равно понятное и знакомое. Как раз в тот момент, когда Антон думает, что долго больше не продержится и собирается отстраниться, чтобы просунуть руку между их телами, Арсений вдруг резко зажмуривается, задерживает дыхание и напрягает всё тело звенящей струной. Спустя доли секунд Антон чувствует, как туго сжимаются мышцы вокруг его члена, издаёт сиплый, слабый стон, но не смеет закрыть глаза: не хочет пропустить ни единого мгновения. Когда Арсений расслабляется, в его теле чувствуется мелкая, приятная дрожь. Он медленно выдыхает, открывает глаза, его губы дёргаются в слабой улыбке. — Без рук? — спрашивает Антон, и хотя хочется быть серьёзным, в голос всё равно просачивается самодовольство. Арс в ответ только усмехается, хитро прищуривается и отвечает: — Я ещё и второй раз могу, если постараешься. Антон задушенно стонет, утыкаясь в его шею, но от вызова, тем более такого соблазнительного, невозможно отказаться.