Под песни о тебе

Удивляться, в общем-то, нечему: Арсений с самого начала понимал, что ни к чему хорошему его потакание собственным слабостям не приведёт. И, к сожалению, интуиция его не обманывает, хотя это тот самый редкий случай, когда хотелось бы ошибиться. Его накрывает волной удушающих, горьких эмоций почти сразу же по возвращении из Воронежа. Руслан встречает его на пороге квартиры, которая вроде бы их общая, но почему-то таковой уже не ощущается, улыбается устало, спрашивает, как родители. Арсений болезненно сглатывает, бормочет не слишком убедительное «нормально» и едва не давится собственной ложью. Как ещё объяснить свою внезапную поездку в Воронеж, он не знал, врал буквально на ходу, потому что звонок Майи Александровны его огорошил и решать, ехать или не ехать, нужно было буквально за несколько часов. В итоге Арсений не успел подобрать нужные слова в правильном контексте и пришлось врать, да ещё и так нагло, в лицо. По идее к Руслану не должно быть никаких претензий. На кухне тем же вечером они переговариваются, как обычно, и большая часть обсуждений идёт о работе, но так в их жизни было всегда. Общими друзьями они так и не обзавелись: слишком разными были круги общения, интересы тоже не совпадали. Если условно начертить их жизни диаграммой Эйлера, два круга будут пересекаться крохотным кусочком. Или не таким уж крохотным, учитывая, сколько времени у них обоих отбирала работа. Арс заваривает себе чай, слепо глядя в стену и механически размешивая в чашке заварку, когда Руслан подходит и обнимает его сзади. И вроде бы всё как всегда — в их отношениях было мало тактильности и нежности, но не настолько, чтобы удивляться внезапным сентиментальным порывам. Но в этот момент Арсения передёргивает и он отстраняется из объятий чуть ли не с гримасой отвращения на лице. — Арс, — недоумённо и уже немного раздражённо произносит Руслан. Он всегда злится, когда чего-то не понимает и, следовательно, не знает, как решить проблему. — Что такое? — Ничего, — пожимает плечами Арсений, чересчур резко бросая ложку в раковину — та громом грохочет в повисшей тишине. — Просто устал: поездка была тяжёлой. Он всё ещё стоит спиной, поэтому не видит выражения лица Руслана, но догадывается, что там недоверчивый скепсис. И даже это Арсения бесит чуть ли не до зубного скрежета, но, к счастью, Рус не продолжает спор, а молча уходит в гостиную. Пользуясь моментом наедине с самим собой, Арс пытается понять, когда вдруг человек, с которым он жил под одной крышей, стал вызывать у него такое отторжение. Он пока ещё не паникует, наоборот, пытается мыслить здраво и рационально, да и вообще — если разобраться, в чём проблема его нынешних отношений, можно будет понять, почему он так отчаянно от них бежит. Но, когда решение не такого уж сложного ребуса к нему приходит, Арсений оказывается в ужасе и его снова накрывает волной отвращения — только уже к самому себе. Он понимает, что находил тысячу и одну причину разочароваться в Руслане, хотя фактически за предыдущие несколько месяцев ничего принципиально не поменялось. То есть поменялось, конечно, но не в Руслане. Рус никогда не был внимателен к чужим проблемам, не умел понимать с полуслова, плохо разбирался в намёках и во всём предпочитал максимально простой и открытый разговор: если что-то не так, скажи это ртом, а не еби мне мозги. Рус никогда не был тактильным или склонным к ласке — ни в плане получения, ни в плане отдачи, — и это Арсений тоже знал с самого начала — это не проблема отношений, это просто черта человека, ценящего своё личное пространство. Рус не умел — да и не пытался никогда — красиво вертеть словами, так, чтобы одной фразой — и сразу за живое. Зато всё это было в Антоне. И, пока Антон снова не появился, отношения с Русланом Арсения устраивали целиком и полностью. А тут, гляди-ка, и это он делает не так, и этого не говорит, и тут внимания не уделяет, да и вообще, почему-то он меня не понимает с полувзгляда, как это делает Антон. Чашку на столешницу Арс ставит так резко, что горячий чай расплёскивается на руку, но сейчас наплевать — он рассеянно тянется за салфетками и трёт покрасневшую от кипятка кожу, садится на стул и к чашке даже не притрагивается. С Русланом всё было в порядке, а то, что Арсения не устраивало, он знал с самого начала. Знал, на что шёл, какие рамки и границы они установили в их отношениях, чего ждать, а на что можно даже не рассчитывать. И сейчас проблема не в Руслане — проблема в самом Арсении, который пытается оправдать собственное поведение тем, что ищет недостатки там, где их нет. Перекладывает ответственность на чужие плечи, мол, это не я ему изменил, потому что я мудак, а он меня вынудил, потому что он мудак. И даже в голове это звучит так мерзко, что Арс кривится и прячет лицо в ладонях. Чувство стыда, вины и презрения к самому себе берут за глотку, будто сжимаются на шее холодные сухие пальцы. И ведь от этого не сбежишь, не отложишь проблему на потом — куда бежать от собственной ублюдочности? Глаза щиплет, но слёзы, которые, возможно, облегчили бы этот наплыв эмоций, так и не приходят. Арсений этому даже рад: какое ему, на хуй, облегчение, страдай, ты это заслужил. Лежащий рядом на столе телефон вибрирует входящим сообщением: на экране высвечивается только имя отправителя — Антона, конечно, — и тот факт, что пару месяцев назад Арс изменил настройки так, чтобы в уведомлениях не было видно содержание, оказывается очередным гвоздём в крышке гроба. Он уже тогда знал, что Руслану лучше не видеть, о чём Арсению пишет Шастун. Знал, но тогда отбрехался от своей совести слащаво-заботливым «зачем ему попусту переживать, у него и так много работы». Арс сидит на кухне в одиночестве до глубокой ночи, выкурив в открытое окно несколько сигарет, используя чашку под пепельницу — к чаю он так и не притронулся. Он бы сидел до самого утра или пошёл спать на диван в гостиную, но завтра ему предстоял тяжёлый рабочий день, перед которым неплохо было бы поспать нормально хотя бы несколько часов. В спальне, когда Арсений туда заходит, уже выключен свет, в полумраке на кровати виден силуэт Руслана. Стыд и совесть всё ещё держат за горло, но Арс мелочно радуется, что не придётся ни о чём говорить: Рус и в самом деле спит. А вот сам Арсений только к утру забывается коротким, беспокойным сном. Наверное, у любого порядочного человека (хотя порядочный бы не загнал себя в такую ситуацию) было бы несколько дальнейших планов действий. Например, во всём признаться, просить прощения, пытаться загладить вину, и самое главное — стереть из телефона номер Антона и выкинуть факт его существования из своей головы ко всем чертям. Или хотя бы так: признаться, всё объяснить, собрать свои шмотки и съехать, чтобы не мучить того, кто всего этого точно не заслужил. Арсений, конечно, не делает ни того, ни другого. Остаётся как собака на сене (и даже этот каламбур не смешит): молчит, ничего не делает, погружается в работу. Вот только сердцу не прикажешь — хотя он и пытается вести себя как обычно, стоит только Руслану попытаться притянуть его в объятия или поцеловать, всё внутри сжимается от ужаса, а к горлу подступает волна тошноты. Арсения от Руслана отталкивает, потому что тянет к совершенно другому человеку. Но и найти в себе силы признаться или уйти он не может: боится. Куда ему идти в таком случае? Бросать всё и переезжать в Москву? Однажды он уже так сделал, и чем это всё обернулось в итоге? Но Руслан, к счастью или же к сожалению, не дурак и всё замечает. А ещё — гордый и упрямый настолько, что может дать фору даже самому Арсению. Он вызывает его к себе в кабинет за день до очередной поездки в Москву. Даже не ждёт, пока они доберутся домой, а вот так вот официально и будто бы показательно зовёт к себе, словно они — просто начальник и подчинённый. Арсений так погружён в работу и собственные невесёлые мысли, что не подозревает, о чём пойдёт речь, пока не оказывается в кабинете и не замечает взгляд Руслана — холодный, цепкий и внимательный. — Завтра съездишь в Москву, — без предисловий произносит Рус, — и это будет последнее, что ты сделаешь по проекту Шастуна. Арсений опешивает, удивлённо распахнув глаза. Во-первых, контракт ещё не закрыт и за такое его расторжение без уважительных причин там прописана зверская неустойка: со стороны лейбла Антона юристы тоже не лыком шиты. Во-вторых, всё внутри замирает от страха и бьётся в голове истошная мысль: «Он знает». Смелости выдать всё как на духу не находится даже сейчас. Арс прочищает горло и осторожно произносит: — Рус, контракт ещё не закрыт. Вряд ли собрание учредителей будет радо узнать, что «Квиз» кому-то должен погасить неустойку, а лейбл точно пойдёт её взыскивать. Ещё и на судебные расходы влетим, если не выплатим добровольно, и… — Мы не расторгаем контракт, — бесцеремонно перебивает Руслан. — Им займётся Бебуришвили. А у тебя будет напряжённый ноябрь — четыре встречи уже подтвердили, Катя сейчас обговаривает ещё две. Контрагенты сложные, так что поедешь ты. Арсений беспомощно открывает рот, не находя слов. Он догадывается, что это за встречи — дай бог хотя бы в России, — но то, что летать придётся с одного конца страны в другой, уже понятно и так. И наверняка Москва в списке планируемых городов не числится. Нахлынувшее отчаяние отдаётся кислым привкусом во рту, и причин для него сразу несколько. Контракт с лейблом Антона позволил Арсу хоть чуть-чуть отвлечься от той рутины, которой его обычно грузили в «Квизе», — да, всё равно приходилось вертеться, как уж на сковороде, но было ещё и кое-что, чем Арсению действительно нравилось заниматься. Перспектива снова рухнуть в это вязкое, скучное болото вызывает желание взвыть от тоски. А ещё это означает, что поводов увидеться с Антоном больше нет. И это, конечно, не катастрофа: в конце концов, выходные у Арса тоже есть, пусть и редкие, да и сам Шастун наверняка мог найти возможность сорваться в Питер. Вот только Руслан смотрит так тяжело и проницательно, что назойливая пугливая мысль всё не уходит из головы. «Он знает». — Хорошо, — с трудом выдавливает Арсений и почти гордится тем, как ровно звучит его голос. — Завтра закончу с мероприятием и составлю отчёт по контракту для Андрея. Рус в ответ только кивает и отворачивается к монитору, безмолвно давая понять, что разговор на этом окончен. В Москву Арсений приезжает всё в том же неуравновешенном состоянии: его бросает от одной эмоции к другой, и ни одной из них — положительной. То чувство вины, то злость и раздражение, то ужас и тоска от предстоящего. Даже встреча с Антоном не утешает, а, наоборот, подливает масла в огонь. Перед и во время фотосессии у них нет толком возможности поговорить: рядом камеры, чужие люди и вездесущие Стас с Оксаной. Обратный поезд у Арсения тем же вечером, и времени после съёмок до отправления «Сапсана» — всего пара часов. Арс даже думает как-нибудь отбрехаться и поехать сразу на вокзал, но всё-таки приходит к мысли, что лучше он всё расскажет Антону лично, чем трусливо в сообщении. Они приезжают в ту же квартиру в Лефортово — благо до неё было недалеко от места съёмок. Антон суетится на кухне, пытаясь сделать хоть какое-то подобие ужина из того, что есть в холодильнике, и явно старается перекрыть откровенно убитое настроение Арсения собственным воодушевлением. Рассказывает о подготовке к проекту: что так много людей охотно вписались в эту идею и поддержали, что Макар, святой человек, согласился впрячься вторым пилотом, несмотря на годы разлуки, что даже Окси готов помочь, если будет нужно, — а Мирон вообще-то далеко не последний человек в рэп-индустрии. Кривовато нарезая огурцы на салат, Антон со смехом говорит, мол, я даже тексты снова начал писать, правда там полная муть, но Димка уже говорит, что такими темпами скоро останется без работы. Это вызывает у Арсения слабую, блёклую улыбку. — Арс, — вдруг говорит Антон, и Арсений удивлённо понимает, что они молчат уже несколько минут. — Что такое? Оттого, что он слово в слово повторяет недавнюю фразу Руслана, Арс кривится и отворачивается к окну. Но, в отличие от Руслана, Антон не уходит, оставляя его наедине со своими мыслями, а терпеливо ждёт. — Меня сняли с твоего контракта, — наконец произносит Арсений. — Сегодня было последнее мероприятие, на следующее уже приедет мой коллега. Он не находит в себе сил повернуться, поэтому не видит лица и реакции Антона. Когда тот заговаривает, то звучит удивлённо и настороженно: — А почему? Кто тебя снял? Ты разве не сам это решаешь? — Не совсем, — отвечает Арсений тихо. — С проекта меня снял Руслан. Весь ноябрь я буду в разъездах. Шастун с грохотом отодвигает стул и садится напротив, и Арс переводит на него взгляд. Антон выглядит напряжённым, хмурым, но в первую очередь почему-то обеспокоенным. — Весь ноябрь? Ты же… сам же говорил, что тебе не нравится всем этим заниматься. Что они заставят тебя делать, опять лизать жопы ради выгодных условий? Это неумело ввёрнутое «они», которое явно подразумевает «он», не укрывается от Арсения — и вызывает злость. — Ты на что намекаешь? — сдерживая раздражение, спрашивает Арс. — На то, что тобой конкретно пользуются, — вспыхивает Антон, подаваясь вперёд. — Потому что знают, что ты умеешь охуенно убалтывать на хорошие контракты из-за… не знаю, внешности, харизмы, обаяния? Но это не то, чем ты хочешь заниматься, и ты это знаешь. Слова цепляют за живое и выворачивают наизнанку — а Арсений ещё радовался, что Шастун так умеет. Сейчас их ёбаное взаимопонимание играет с ними явно злую шутку. — Да кто бы говорил, блядь, — раздражённо цедит Арс сквозь зубы и, не выдержав, поднимается на ноги. — Ещё что умного скажешь? Антон остаётся сидеть, смотрит снизу вверх тяжело и обвиняюще, а отвечает хоть и ядовито, но твёрдо: — Что меня заебало тебя с каким-то левым мужиком делить. Долго это ещё будет продолжаться? К горлу снова подкатывает тошнота, но в этот раз чувство вины глушат ярость и обида. Возможно, потому что Шастун сейчас — будто неожиданно обрётшая голос совесть Арсения. Не говорит вроде бы ничего нового, но слышать всё это от него — больно и страшно. — «Левым»? — шипит он. — Мы вообще-то с ним в отношениях — если кто тут и левый, то это ты. Арс жалеет о сказанном в ту же секунду: Антон из распалённого и раздражённого резко становится злым, но эта злость уже холодная до мурашек. И взгляд этот — полный разочарования и отвращения — режет по живому. И снова, казалось бы, самым правильным будет сказать «прости», но Арсений уже очень давно не принимал правильных решений. Нечего и начинать. — Да и вообще-то у тебя самого, напомню, есть девушка, — выплёвывает он. — Та самая, с которой ты мне изменил шесть лет назад. Возишь меня на конспиративную квартиру, как любовницу, заебись удобно устроился, да? Антон подскакивает на ноги — на мгновение Арсению становится страшно, потому что он мало того, что возвышается чуть ли не на голову, так ещё и за последние годы стал настолько крупнее, что фактически, если захочет вдруг применить силу, у Арсения нет ни шанса. Но жгучая ярость на лице Антона так быстро сменяется на смирение, что Арс с ужасом думает: как ему вообще могло прийти в голову, что Антон применит к нему силу? Шастун явно с трудом давит в себе всё то, что хотел бы сказать, задвигает стул и выходит из кухни, старательно не коснувшись Арсения. Его нет меньше минуты — за это время Арс даже не находит в себе сил сдвинуться с места. — Ключи от этой квартиры, — сухо и резко говорит Антон, бросая связку на стол. — Уедешь, когда будет удобно, закроешь за собой. Он так же стремительно уходит в коридор, где, судя по звукам, одевается. Арсений уже ждёт, когда хлопнет входная дверь, но Антон возвращается, замирает за его спиной и с тяжёлым вздохом произносит: — Нам нужно время. И мне, и тебе, но больше всё-таки тебе. Я, по крайней мере, чётко понимаю, чего хочу, не знаю только, как этого добиться. Поэтому подумай хорошо, что тебе нужно, Арс. Я буду ждать. Он уходит, так и не подойдя ближе. Входная дверь закрывается почти беззвучно, но это будто бы спусковой крючок: Арсений чувствует, как по лицу текут жгучие злые слёзы. Он в очередной раз ошибся: от этих слёз ни хуя не становится легче.