Под песни о тебе

Мы прячемся от вспышек туда, где потемнее. Прикинь, они хотят меня под песни о тебе. Перед тобою море, мои флаги на ветру, Я целую горизонт, ты танцуешь на берегу. © PLC — Навылет

Как раз когда Антон паркуется во дворе у дома в Лефортово, ему приходит сообщение от ребят из лейбла, мол, трек релизнули, жди рецензии. Общее состояние можно описать разве что словами «средней паршивости»: вроде бы нет ни злости, ни раздражения, ни отчаяния, только глухая, серая тоска, отбирающая все последние силы. Практически точно таким же был весь ноябрь, не помогала даже работа, тем более что и дел, как назло, было не так уж много. Причём, положа руку на сердце, Антон готов признаться, что дело не только в Арсении и непонятном зыбком болоте, характеризующем ныне их отношения. То есть, безусловно, и это тоже наложило свой отпечаток, но в большей степени всё-таки в жизни Антона царит общая меланхолия. Он подвергает сомнению буквально каждый свой поступок, тщетно пытается понять, в какой именно момент всё запустил настолько, что вся его жизнь теперь кажется криво выстроенным карточным домиком, готовым рухнуть от малейшего дуновения ветра. Но находятся и умные добрые люди — немногочисленные друзья, в числе которых теперь снова гордо можно именовать Макара. Именно Илья и говорит в привычной для него прямолинейной манере что-то в духе «тебе же не помирать вот уже завтра, ещё есть время, что-то не нравится — исправляй». Антон начинает с малого: сообщает и Стасу, и даже лично главному продюсеру, что продлевать контракт не собирается. В лейбле в целом это вызывает только флегматичное пожимание плечами, а Шеминов бесится, но недолго, возможно, потому что уже давно подозревал, что к этому всё и идёт. С Ирой даже не приходится толком разговаривать, хотя от этого не сильно легче. Она всё понимает сама, когда Антон приходит домой и говорит, что им нужно всё обсудить, — властно взмахивает рукой и требует переходить сразу к делу. Шастун от такой реакции настолько опешивает, что в итоге мямлит несвязно, что им нужно разойтись, что из них никогда не было хорошей пары, что это и отношениями-то назвать нельзя. Потом чувствует, что всё выглядит так, будто он сваливает на Иру всю вину, и добавляет в конце несуразное «дело не в тебе, дело во мне». — То есть в Арсении, — припечатывает Кузнецова, вызывающе вздёргивая брови. Хотя голос её звучит твёрдо и уверенно, Антон подмечает и нервно покусанные губы, и зажатую, неловкую позу — скрещёнными на груди руками она будто неосознанно закрывается. — Ир, не надо, — устало просит Шастун. — Ты и сама всё прекрасно знаешь, давай хоть разойдёмся если не друзьями, то хотя бы не врагами. Ира высокомерно фыркает — тоже явно бравирует — и переходит к обсуждению логистики. Антон соглашается дать ей время встать на ноги, найти квартиру и собрать вещи неспеша, благо ему есть где ночевать, чтобы не находиться с ней в одном доме. Вслух он это позиционирует, как возможность ей не мешать, а сам же думает, что, во-первых, не хочет при виде Иры мучиться чувством вины — а она всё равно есть, — а во-вторых, искренне боится, что Кузнецова запудрит ему мозги. Опыт показывает, что она это умеет мастерски. Организация своего проекта продвигается медленным, но уверенным ходом, это помогает отвлечься, хотя энтузиазм с каждым новым препятствием неумолимо угасает. Но, к счастью, там, где потухает Антон, вовремя подхватывает Макар — так и вывозят совместными усилиями. Во всей этой круговерти тоска по Арсению брезжит на краю сознания, и сперва даже кажется, что она практически не беспокоит. Антон убеждает себя, что вообще-то обижен — Арс явно наговорил лишнего, — но долго обижаться не получается, потому что… ну, хотя подача была грубой, всё сказанное — правда. Потом наступает период странного отрицания. А что, если Антон опять всё ломает? Что, если Арсению лучше без него? У него вон была нормальная, хорошо оплачиваемая работа, стабильные отношения, более-менее порядок в жизни и в голове, а тут Шастун объявился и всё похерил. Один раз он уже всё поломал, и к чему это их привело? Но, к счастью, этот опасный период проходит, стоит только Арсению ему написать. Это сухое, почти безэмоциональное сообщение, где большая часть уделена контракту с «Квизом» и тому, как быстро и эффективно включается в работу коллега Арса. Но Антон на свою голову умеет читать между строк, где ярким знаменем горит «я скучаю». Ничего ещё не решено, Арсений явно и сам пока ещё в себе не разобрался, но это даёт слабую надежду, мол, я помню о тебе и о нас, мне нужно время, пожалуйста, подожди. Строчки новой песни начинают приходить неожиданно, но как-то медленно и мучительно. Антон несколько раз забивает, думает, что раз не идёт, то и нечего себя пытать: из таких принудительных творческих дел, как правило, не выходило ничего путного. Но, похоже, текст уже засел где-то внутри болезненной, ноющей занозой, и проще вытащить его наружу. Он вытягивает трек из себя, как осколки стекла, впившиеся в кожу, — морщась, с трудом заставляя себя продолжать, порываясь то и дело попросить о помощи, но осекаясь в последний момент. Никто ему тут не помощник: ни верный гострайтер Димка, ни проницательный Скруджи, ни даже сам Арсений. Это, можно сказать, персональная Сикстинская капелла, хотя, конечно, если продолжать сравнивать себя с Микеланджело, добром это не кончится. В итоге, даже вытащив из себя кучу строчек, Антон ещё долго мусолит их, меняя местами, зачёркивая неудачные, кривится от нескладности получающегося текста. Потом перечитывает и чуть ли не чувствует сахар на зубах от приторности, но покорно смиряется с мыслью, что такие уж у него теперь тексты. Уже предчувствуя, как критики будут исходить ядом, Антон посылает их заранее: «Отстаньте, я влюблён». В конечном счёте, трек выходит таким вымученным и усталым, что в день релиза Шастун отключает все уведомления и даже не пытается залезть в новости или соцсети. Ему не хочется слышать ни критику, ни лесть, ни даже искреннюю похвалу. Сообщения от друзей и приятелей он может прочитать и потом, когда у него будут силы выдавить из себя хоть какой-то ответ, но сейчас этих сил нет: все ушли на текст. Приехав домой — хотя квартира в Лефортово не очень-то ощущается домом, — Антон неторопливо бредёт в душ, а после выуживает из холодильника бутылку холодного пива и тянется к верхней полке шкафа, где у него припрятаны стратегические запасы быстрого приготовления. Вслепую нашаривает «Доширак», шлёт привет своему и так не шибко крепкому желудку и ставит закипать чайник. Мог ли он подумать десять лет назад, когда заварная лапша была чуть ли не ежедневным ужином, что она будет приносить ему такую радость? Еду Антон проглатывает, даже не заметив, а потом выходит на балкон, предусмотрительно замотавшись в тёплый плед — балкон хоть и застеклённый, но поддувает тут знатно, а на дворе тем временем уже почти зима. Мысленно Шастун ставит себе пометку намутить в квартире что-нибудь вроде ремонта, и не то чтобы это прямо жизненно важно, но душа просит. А Антон вроде как дал себе обещание делать то, что хочется, а не то, что требуют другие. То ли дело в томном ноябрьском вечере, то ли пиво оказалось крепче, чем Шастун рассчитывал, но на него находит странное меланхоличное настроение, когда мысли текут размеренно, но приводят к удивительным фактам — вроде бы и очевидным, но до того не осознанным. Антон сравнивает свою жизнь с маятником, что качается то вправо, то влево, из одной крайности в другую. И непонятно, что считать точкой запуска. Контракт с лейблом? Переезд в Москву? Решение заниматься музыкой в целом? Первый удачный текст? Или тот день, когда живущий в раздолбанной съёмной квартире Антон вдруг решил, что дальше так не может? Он ведь и правда тогда думал, что идёт к своей мечте не столько ради себя, сколько ради тех, кто был рядом: ради Арсения, ради мамы, ради друзей. И непонятно, обманывал ли он сам себя и оправдывался чужими интересами, пока преследовал собственные, или действительно был настолько слеп, что не понимал очевидных вещей. Или, может быть, дело в том, что Антон никогда искренне не верил, что сможет чего-то добиться — да, бахвалился, но не надеялся на реальный, осязаемый успех. А потому и не был готов к тому, что слава и все сопутствующие сложности свалятся на голову кулём, оглушат и перевернут мир с ног на голову. Если честно, дело даже не в лейбле и ушлых людях, что достались Антону в команду. Да, они тоже приложили руку — и Ира, и Стас, и продюсеры рангом повыше, — но они ведь не исключительные, такие есть везде. Может быть, Антону ещё повезло и могло быть гораздо хуже. Но даже если отбросить лейбл и всю прогнившую систему индустрии шоу-бизнеса, Шастун понимает: он изменился сам. Да, сейчас маятник движется обратно, к исходной позиции, снова кардинально меняя точку зрения. Но на этом он не остановится, и что тогда? Очередные перемены в жизни? Антон уже сейчас не уверен, что вывозит их, — даже наоборот, опасно близок к тому, чтобы сдаться, — а дальше, как известно, — только хуже. А ещё однажды маятник остановится, и вместе с ним Антон — его карьера, планы, творческая деятельность. Положа руку на сердце, он считает, что уже исписался, а жалкие огрызки песен, которые он вымучивает — это агония, то самое финальное состояние перед самым моментом смерти. И дальше только пустое, безжизненное и безликое ничто. Из зыбкой, тягучей мешанины мысли Антона выдёргивает входящий звонок, а через отключённый звук пробиться к нему может настолько узкий круг контактов, что сразу становится понятно, кто на том конце провода. Шастун прочищает горло, плотнее закутывается в плед и, взяв трубку, хрипло произносит: — Да? Арсений не здоровается и вообще не разменивается на любезности, что, наверное, и хорошо — нечего мусолить бессмысленные темы, если можно сразу перейти к делу, не оттягивая неизбежное. Он вздыхает так тяжело и так театрально, что Антон, несмотря на собственное убитое настроение, растягивает губы в слабой улыбке и говорит: — Красноречиво. — Ты, сука, назвал меня в тексте «деткой», — возмущённо отзывается Арсений. Секундная пауза, и Антона пробирает на громкий (возможно, чуточку истеричный) смех. И возразить тут даже нечего, потому что, ну, действительно назвал и даже знал, как того это выбесит. Арсений благосклонно ждёт, пока приступ смеха пройдёт, затем вздыхает ещё раз — и хер его знает как, но даже по телефону, с сотнями километров расстояния между ними, Антон понимает по одному только вздоху, что сейчас будет что-то серьёзное. — Антон, я… каждый ёбаный день пытаюсь себя убедить, насколько плохая идея к тебе привязываться снова, и с каждым днём привязываюсь всё сильнее, а ты даже не рядом. И это такой ёбаный пиздец, я, наверное, больной на всю голову. Шастун думает было возразить, но осекается, внутренним чутьём понимая — сейчас лучше не спорить, Арсений позвонил ему не для утешений и сейчас находится в таком состоянии, в котором ему лучше не перечить. И столько матов на пару предложений — по крайней мере, эмоционально Арса точно встряхнуло и вывернуло наизнанку. — Нам надо поговорить, — решительно припечатывает он. — Я пока не уверен, что готов… к полноценным отношениям, но точно готов хотя бы обсудить всё, что… Обсудить нас. — Хорошо, — отвечает Антон. Голос на удивление звучит спокойно, ровно, почти безэмоционально. Он уже услышал главное, остальное — мелкие детали. — Я завтра возвращаюсь в Москву. — Хорошо, — повторяет Антон. — Какой поезд? Арсений делает паузу — на этот раз беззвучную, так что догадаться, что там у него в голове, невозможно. В конце концов, он отвечает: — Приезжает в пять с чем-то, я скину тебе номер поезда, если ты действительно хочешь меня встретить. — Хочу. — Антон бы пожал плечами, но Арсений этого всё равно не увидит. Повисает тишина — не тягостная, а даже уютная. Антон закуривает, чуть приоткрывает окно, чтобы выпустить сигаретный дым, ёжится от морозного уже ноябрьского воздуха. — Ты читал отзывы? — вдруг спрашивает Арсений. По его голосу сложно уловить его эмоции, поэтому Антон отрицательно мычит в трубку, а потом добавляет: — И, если честно, не очень-то хочу. Что там? — Всего понемногу, — хмыкает в ответ Арсений. — Есть те, кто в восторге. Много рецензий в духе «ничего особенного и ничего необычного». Натыкался на парочку вёдер грязи. Моей любимой была та рецензия, где сказали что-то о том, что… щас, погоди, я даже скрин сохранил. В трубке слышно шебуршание, а затем голос Арса звучит глуше — явно переключился на громкую связь. — «Цитируя великого классика, "Не верю!" Столько слёз и розовых соплей о каких-то эфемерных, несуществующих отношениях. Сами посмотрите на Шастуна, неужели вы верите, что этот человек может испытывать сильные чувства к кому-либо кроме себя? Лейблу пора обновить гострайтеров — эти люди явно незаслуженно получают свои деньги». Антон долго молчит, переваривая всё сказанное, и, к собственному удивлению, не чувствует ни злости, ни праведного негодования, ни обиды. Только недоумение. — Неужели я действительно так со стороны выгляжу? — ошарашенно спрашивает он. — Как? — Ну… как будто я полюбить никого не могу. Как это вообще со стороны можно понять? — Никак, Шаст, это бред сивой кобылы, — фыркает Арсений. — Это скорее о том, что ты сейчас можешь выйти на Красную площадь с транспарантом с надписью «Я гей» и тебе никто не поверит. Подумают, пранк такой или хайпишься. — Но я ведь и правда… — растерянно начинает Шастун, но осекается. Всё-таки «гей» будет не совсем правдой: влечение к девушкам он испытывал, хотя и не сравнимое с теми эмоциями, которые в нём вызывал Арсений. Поэтому Антон останавливается на насмешливом: — Пять по шкале Кинси. — По меркам Воронежа это одно и то же, — усмехается Арс. — Но я вообще не к этому веду, Антон. Знаешь такую фразу: «Сначала ты работаешь на авторитет, потом авторитет работает на тебя»? Не знаю, можно ли всё это считать авторитетом, но твоя репутация, на которую ты потратил столько сил и времени, определённо на тебя работает. Пока не знаю, хорошо это или плохо. — И то, и другое? — неуверенно предполагает Шастун. — Может быть, — задумчиво отзывается Арсений. — Ладно, пойду… переслушаю твой трек ещё пару сотен раз. До завтра. Антон улыбается, чувствуя необъяснимое тепло от такой простой фразы, и мягко произносит ответное: — До завтра. И не хотелось бы романтизировать обыденные вещи без необходимости, но после разговора с Арсением дышать становится как будто бы легче. Груз неизвестности и неопределённости всё ещё тяготит, но уже не кажется неподъёмным как раньше, возможно, потому что прочно поселяется мысль: Антону есть, ради кого пытаться.