KINGSLAYER

      — Так что у вас с Сокджином происходит?       Намджун спрашивает нарочито безразлично, но Чонгук за годы совместной работы научился различать скрытый интерес в вопросах наставника. Они едут не более двадцати минут, но из-за напряженной атмосферы время тянется мучительно медленно.       — Даже не спрашивай. Я сейчас не в настроении вспоминать этого предателя.       — Но твой брат не больше предатель, чем я.       Чонгуку об этом напоминать не нужно. Он до конца жизни запомнил комнату, лишённую света, в которой его запер наставник.       — Ты об этом хочешь поговорить? Не самая удачная тема для разговора.       — Я не настаиваю, щенок. Просто хочу, чтобы ты понял: мы не враги тебе.       Чонгук отворачивается к окну, не желая видеть лицо омеги. На нем – усталость вперемешку с искренностью, и у альфы пока нет внутренней готовности эти эмоции принять.       — Может и так. Может, вы и не враги. Но доверять после всего, что было, я не смогу, — честно озвучивает свои мысли Чонгук и прикрывает глаза, чтобы подремать остаток пути.       К Намсан они подъезжают после полуночи. Это здание Чонгук раньше видел исключительно по телевизору и фотографиям, которые предоставил Намджун во время подготовки к миссии. Альфа уже выучил строение, различные ходы и особенности этого места, но от вида толстых каменных стен у него ползут мурашки по коже.       Двое альф, что всю поездку молчаливо сидят на задних сиденьях, тоже особого воодушевления не выказывают.       Чонгук поправляет бронежилет и натягивает балаклаву – неотъемлемый атрибут на каждом задании. С ней он чувствует себя спокойнее и увереннее: под плотной черной тканью скрыто лицо, а значит, и личность альфы. За пояс прячет несколько ножей, которые, как он надеется, в ход пускать не придется, а также Глок. Особым атрибутом будет вакидзаси – японский меч, владеть которым Чонгук практиковался последние недели. Это идеальное орудие для сегодняшней ночи: острое, удобное и, самое главное, абсолютно бесшумное. Зачастую его применяют параллельно с катаной, но и как самостоятельное оружие вакидзаси ничем не хуже.       — Пусть Господь нас благословит, — Намджун удобнее перехватывает закреплённый на ремне автомат, а затем говорит чуть громче: — Строго придерживаемся плана. Главный приоритет – освободить пленных. Второй – сохранить жизнь Джакомо. Давайте, ребята, начинаем!       Машину прячут всего в нескольких метрах от лагеря, но благодаря горному выступу она полностью скрыта от посторонних глаз. К воротам они добираются в полной темноте полуприседом, то и дело оглядываясь, нет ли позади «хвоста». Намджун не мешкая проводит картой по электронному замку, и тот с характерным звуком отворяет железобетонные двери. По ту сторону их уже встречает бета, чьей картой они только что воспользовались.       Чонгук даже представлять не хочет, на какие изощрённые манипуляции пошел Самаэль, чтобы заставить беднягу настолько рисковать жизнью.       — Проходите, проходите быстрее, — поторапливает бета, то и дело в панике оглядываясь по сторонам. — Сейчас смена караула, но я не могу обещать вам более двадцати минут.       — Пленники?... — Намджун договорить не успевает.       — Пленники с планом ознакомлены, ждут только вашего сигнала и момента, когда все двери будут открыты, — тараторит бета, — и как только отключите систему контроля, то сразу же бегите! Потому что если кто-то вас поймает… лучше уж самому себе пулю в лоб пустить.       Изнутри Намсан представляет собой сложную систему ходов и выходов и бесчисленное количество дверей без табличек. За ними – Чонгук чувствует металлический привкус крови, повисший в воздухе, – пыточные камеры для особо строптивых пленников.       Свет ламп холодный и неприветливый, под ним всё выглядит чётче, резче, будто кто-то специально выкрутил графику в компьютерной игре на максимум. Жаль только, что здесь, в отличие от детской забавы, нельзя сохраниться или воспользоваться дополнительными жизнями.       Намджун жестами указывает двум помощникам спускаться вниз, к закрытым камерам, чтобы позже помочь пленникам покинуть здание и добраться к машинам. На самого наставника и Чонгука ложится задача посложнее: необходимо пробраться в самое сердце Намсан.       Джакомо крепко сжимает рукоять вакидзаси, пока они поднимаются по лестнице на верхние этажи. Если их обнаружат сейчас – миссию можно считать проваленной, поскольку сражение на узком лестничном пролете грозит непредсказуемым результатом, и вероятность сломать шею становится выше, чем словить пулю.       Но коридоры пусты, как и обещал смотритель-бета.       Часы на запястье ритмично отбивают секунду за секундой, намекая, что время ограничено.       «Семнадцать минут», — указывает пальцами Намджун.       Времени достаточно, если обойдется без сюрпризов.       Последний, третий этаж, тоже пуст. На нем не меньше загадочных дверей без каких-либо обозначений, но Чонгук помнит, что нужная – крайняя справа. Из полученной информации следует, что в это время в комнате находится от двух до четырех человек.       Чем меньше – тем лучше, конечно же.       — Стой, — Намджун вытягивает руку, преграждая путь, а затем стучит по своему уху, подавая молчаливый сигнал прислушаться.       По коридору разносятся голоса; первой реакцией Чонгука было спрятаться, но он усилием воли заставил себя замереть и вслушаться.       Заново учит себя доверять Намджуну.       Голоса не приближаются. Они исходят из той самой крайней комнаты, в которую те так стремятся попасть. Чонгук считает: один, два, три… нет, четыре человека ведут неторопливую беседу, обсуждая прошедший день.       Что ж, могло быть и лучше. Чонгук легко справится с четырьмя, хоть и надеялся, что жертв будет меньшее количество. Часы в ритм пульса отбивают бегущие секунды: осталось пятнадцать минут.       Нужно поторопиться. Альфа жестом указывает оставшееся время и порывается к приоткрытым дверям, но Намджун не даёт ступить и шагу. Заставляет слушать и выжидать.       Каждая клеточка организма отправляет сигнал бежать, торопиться, делать что угодно, но не стоять на месте. Пульс обгоняет ритм секундной стрелки, и под перчатками ладони нещадно потеют от волнения. Такое с Чонгуком впервые; ещё никогда тревога не брала над ним контроль.       Виновато ли в этом подорванное чувство доверия к наставнику?       Не подходящая ситуация для размышлений. Чонгук отгоняет мысли и заставляет себя сосредоточиться на голосах.       — …ты не волнуйся, поначалу все совершают ошибки, — говорит наиболее грубый из них. — Я вот, в твоем возрасте, за мамкину юбку держался и подумать не мог о карьере в сфере безопасности. И посмотри на меня сейчас – я занимаю кресло главного надзирателя!       «Повезло же попасть на крупную шишку», — думает Чонгук. О смерти такого точно должны сообщить по новостям.       — Я просто хочу выполнять свою работу как можно лучше. Не хочу подводить вас, ведь работать в Намсан – честь для меня, — этот голос юношеский, несмелый, ещё без зрелых низких ноток.       На этом моменте, будь происходящее компьютерной игрой, стоило бы нажать кнопку «сохранить» или, на крайний случай, отказаться от миссии и телепортироваться в укромное местечко, потому что вот он, сюрприз от разработчика, деталь, которая может испортить всё задание и повлиять на ход событий. В кабинете обнаруживается пятый человек, ко всему ещё и подросток.       К такому Чонгук готов не был. Он пришел сражаться со злом, а не убивать малолетних придурков. У него принципы – детей не трогать. Даже если за них предлагают баснословные суммы, даже если Святой Отец давит, Джакомо не соглашается, ведь дети не должны страдать из-за ошибок своих родителей. Даже если эти дети – будущее зло, никто не в праве отбирать у них жизнь.       У альфы стойкое ощущение, что Судьба открыто над ним насмехается и испытывает на прочность.       — Вырастешь – будешь работать вместе с папкой над серьезными вещами, — обещает грубый голос, пока другие поддакивают. — А пока ты выполняешь труд по своим силам.       Резким кивком головы Намджун указывает на дверь, наконец дав свое разрешение. Чонгук крепче сжимает в одной руке меч, в другой – глок с глушителем. Пистолет пускать будет в ход в самую последнюю очередь, чтобы лишнее внимание охраны не привлекать.       — Да хранит нас Господь, — шепчет наставник.       Джакомо с ноги открывает дверь, от чего та с глухим стуком ударяется о стену. Из прошлых заданий он уяснил, что есть только несколько секунд, за которые можно нанести смертельный удар. Эти несколько секунд – время замешательства, когда сидящие в кабинете подпрыгивают от неожиданности и замирают перед лицом опасности.       Чонгук знает, что выглядит как смерть в ее истинном обличии. Высокий, широкоплечий, специальная форма и бронежилет не способны скрыть развитую мускулатуру. Лицо прячется за балаклавой, видно лишь глаза: черные, холодные, с хищным прищуром выискивающие жертву.       — Вперёд! — ревёт Намджун.       Джакомо в два шага приближается к сидящим за круглым столом работникам. Их действительно пятеро, и последний – совсем щуплый юнец.       Альфа не позволяет себе на него смотреть. Замешкается, проявит хоть каплю жалости – задание провалено. Джакомо в несколько ударов обезглавливает сразу двоих, третьего ранит в живот, но закончить начатое не успевает: четвертый вытягивает пистолет и, отбежав за угол, стреляет целенаправленно в Намджуна.       Вот же гад. Сразу смекнул, кто является наибольшей угрозой. Джакомо несёт с собой смерть для жалкой группы в кабинете, но Намджун, который успевает добежать до компьютера, способен разрушить всю систему Намсан. Именно поэтому он – самая ценная мишень.       — Да блять, — цедит сквозь зубы Чонгук. — Намджун, я прикрою, закончи начатое.       Джакомо вытягивает из-за пояса припрятанный нож и метко кидает в стреляющего, но тот – счастливчик, не иначе, – успевает увернуться. Придется пускать в ход Глок, ведь на дальнем расстоянии меч бесполезен.       Секундная стрелка делает очередной круг, отбивая ещё одну минуту, когда Чонгук после нескольких неудачных попыток простреливает запястье «снайперу». И пока тот, корчась от боли, отползает вглубь кабинета, Чонгук неторопливым шагом идёт следом. Жертва пытается скрыться за стеллажами, но это бесполезно: кровавая дорожка выдает ее хозяина.       Его обезглавливать Чонгуку почти жаль. Этот, в отличие от собратьев, хоть додумался пуститься в атаку, а не просто сидел, вытаращив глаза.       Раненный альфа далеко уползти не может. Он прислоняется к стене спиной, кровавую руку прижимает к груди, как матери прижимают к себе младенцев. Мужчина рыдает, вся его храбрость маской пала перед страхом смерти.       «Какая же мерзость», — думает Джакомо, замахиваясь для точного удара.       Альфа не выносит вида чужих слез.       — Пощади меня, — умоляет мужчина, именно его грубый голос Чонгук слышал из коридора. — Я сделаю всё что угодно для тебя, если отпустишь, слышишь?!       Джакомо замирает, так и не обрушив смертоносный удар. У этого человека есть ребенок, обречённый на гибель, а он думает только о собственной жизни?! Чонгук об участи этого мальца переживает больше, чем собственный папаша!       Таким не место на Земле. Убить его будет правильным решением, и Джакомо с гордостью выполнит свой долг. Он вновь заносит меч, по ощущениям ставший значительно легче: это потому, что уничтожить такую падаль рука тянется сама.       — Пусть Бог тебя простит. А я воздам тебе по заслугам твоим.       Тщательно заточенное лезвие вакидзаси погружается в плоть легко, словно нож в масло. Алая кровь брызгает россыпью ярких капель на стены, бронежилет, впитывается в ткань балаклавы, отчего Джакомо чувствует металлический привкус на языке.       Жаль, не получилось взять с собой биту, ведь она слишком громоздкая и непрактичная для такого задания. Джакомо бы с радостью растянул мучительную пытку для этого эгоистичного плаксы. Он не заслужил лёгкого ухода от меча, его стоило проучить как следует перед смертью. Поломать парочку – или дюжину – костей, раздробить пальцы и…       — Джакомо! — голос наставника возвращает альфу в реальность, где под ногами валялось исполосованное безжизненное тело.       — Не увлекайся, щенок, — просит Намджун, метаясь взглядом между экранами и не глядя набирая код на клавиатуре. — Их система похожа на ту, что я использую для Самаэля. Мне осталось немного, а ты закончи с…       — Я понял.       Не увлекаться, не увлекаться…       Это, пожалуй, самая сложная часть задания. Если человек – мешок с дерьмом, Джакомо просто обязан ему это показать и покалечить как следует. Да, грешников ожидает мука в Аду, но что с этого толку для альфы, если он эту муку не увидит?       Когда жертва перед ним рассыпается в мольбах и просит о прощении, глаза застилает красная пелена и Джакомо не отдает отчета своим действиям. В эти моменты он желает оправдать свое имя и уничтожить тех, кто жизни не достоин.       Намджун присутствует на каждом задании для контроля Джакомо, ведь нужно дергать за поводок, чтобы агрессивный пёс сосредоточился на команде, а не на удовольствии.       Часы короткой вибрацией оповещают, что отведенное на миссию время заканчивается, когда Чонгук добивает несчастного с распоротым пузом, морщась от запаха.       Скоро камеры включатся, и охране понадобится всего несколько минут, чтобы ворваться в кабинет.       — Я закончил, Намджун. Ты скоро?       — Почти готово. Но ты оставил свидетеля. Не разочаровывай меня.       Чонгук мысленно проклинает подростка, который так и остался в кабинете. И, конечно же, Намджун не позволит мелкому сыну ублюдка уползти живым.       Джакомо ведь специально дверь открытой оставляет, чтобы тот, воспользовавшись случаем, мог убежать. Но тому то ли из-за глупости, то ли из-за страха эта мысль в голову не приходит, и подросток прячется под столом.       Ну что за детский сад. Это что, извращённая версия пряток?       — Вылезай, — устало просит Чонгук. Из-под стола не доносится ни звука, и альфа что есть силы стукает кулаком о стол. — Я не в настроении, вылезай сейчас же!       Ребенок – судя по отсутствию запаха, бета, – ревёт, неимоверно действуя на нервы, но из своего укрытия выползает.       Перед Чонгуком он стоит на коленях, задрав голову и уставившись на своего палача.       — Готово! — победоносно вскрикивает Намджун. — Пленники свободны, охрана заперта на минус втором.       Глаза у мальчишки красивые.       Заплаканные, правда, но в этот момент Джакомо на слезы не обращает внимание. Глаза большие, светлые, нетипично голубые для корейца, с тупым наивным взглядом и затаенной надеждой.       Это до боли напоминает глаза старшего брата, Тэхена. В далёких детских воспоминаниях он смотрит так же и улыбается ярко, ещё не осознавая всего того ужаса, в котором ему пришлось расти. Брат имел эти чудесные глаза ровно до того момента, как ему собственный отец не переломал ноги.       — Как тебя зовут? — хрипло спрашивает Джакомо.       Меч так и не поднимает, не может. В этом ребенке он видит себя, брата, всех тех, кому из-за правительства судьбу пустили через мясорубку и кого заставили разгребать последствия.       — Ян, — все ещё плача, отвечает малец.       Полукровка. Такой же, как Чонгук с Тэхеном.       — Заканчивай, — отдает приказ Намджун, поднимаясь с кресла.       Джакомо не может. Меч словно целую тонну весит, не поднять.       — Пожалуйста, отпустите меня, — просит Ян.       А дальше что? Ребенок ещё не понимает, что смерть в данном случае – самый милостивый исход. Его ведь уже надломили, заставили смотреть на муки отца и ещё троих знакомых, отобрали право на счастливое будущее. Он из этой комнаты выйдет – сломается под тяжестью этой боли.       Или станет монстром, как сам Чонгук.       Меч так и остаётся пригвожденным к полу. Джакомо стреляет из Глока, с ужасом наблюдая, как в светлых глазах ребенка исчезает искра.       — Ну наконец-то. Сил нет на этот цирк смотреть. Вперёд, Джакомо, самая тяжёлая часть впереди. Нужно выбраться из этого ада.       Наставник скрывается в дверях, перекинув через плечо автомат – на спокойный выход даже не рассчитывает. А Чонгук снимает балаклаву, пропитанную собственными слезами, и прикрывает ей лицо Яна.

* * *

      — Давай честно: это задание мы выполнили откровенно хуево.       Джакомо ныряет в импровизированное укрытие, состоящее из перевернутого стола посреди холла, и перезаряжает Глок. Дело дрянь, пуль становится всё меньше. Хотя, если всё продолжится такими темпами, понадобится лишь одна – выстрелить себе в висок, чтобы не мучиться от рук правительских шавок.       — Рот закрой и работай, мы почти у выхода.       Намджун на нежности не разменивается. У него из ноги кровь хлещет – не успел увернуться. И это еще больше осложняет побег из Намсан: наставник на одной далеко убежать не сможет.       — Что мне ещё остаётся…       Чонгук с рыком поднимается и несколькими точными выстрелами убирает двух охранников.       По правде, дела обстоят не критически плохо, шанс выйти живыми есть. Если бы Намджун предварительно не запер на нижних этажах основную массу охранников, Джакомо бы уже был мертв. И дело вовсе не в навыках, а в количестве – простая математика.       Так что можно смело заявить, что этой ночью божества на их стороне и вместо пятидесяти разъярённых альф предстоит разобраться только с десятью. Да и если верить сообщению от Хосока, освобождённые пленники успешно добрались к машинам у подножия горы, а значит, дело осталось за малым: не сдохнуть.       — Пригнись! — Чонгук в последнюю секунду успевает дёрнуть Намджуна; пуля пролетела опасно близко к тому месту, где была голова наставника.       Они вновь занимают выжидательную позицию за укрытием. Намджун дышит тяжело, прерывисто: рана не даёт сосредоточиться, и от боли в глазах двоится. Чонгук хорошо с этим состоянием знаком и понимает, что сейчас омега мало чем поможет.       — Вставай, Джакомо, мы не закончили, — Намджун порывается вновь встать, но на подогнувшихся ногах падает наземь.       — Ты на сегодня свою часть выполнил, — решительно заявляет Чонгук. В голове вырисовывается план действий.       — Заткнись, щенок. Не списывай меня со счетов, рано ещё!       — Посиди пока, я всё улажу, и мы вместе отсюда выйдем, хорошо?       Намджун смотрит пристально, недоверчиво, до последнего не желая сдаваться. Не в его это духе – отсиживаться, когда за спиной разворачиваются битвы. Но в то же время он реалист и понимает, что эту битву он не выдержит.       — Действуй, Джакомо. Отведи нас домой.       Чонгук решительно кивает.       Далее происходящее больше похоже на сон, чем на реальность. Джакомо действует по заученным схемам, вспоминает в одночасье всё то, через что ему довелось пройти раньше. Первым делом отвлекает стрелков: перемещается к распахнутым дверям и использует ту как щит. Это необходимо для того, чтобы Намджуну ничего не угрожало. Пускай охранники думают, что смогли омегу убить.       Быстро перезаряжая Глок, Чонгук разочарованно замечает, что осталось четыре пули: ровно по одной на каждого охранника и никакого шанса на ошибку. Если промахнется – придется или пускать в ход меч, или врукопашную. И, к слову, оба эти варианта проигрышные.       Джакомо меткими выстрелами убирает двоих и вновь ныряет в укрытие. Руки дрожат под давлением ситуации, перчатки совсем мокрые от пота. Выбившиеся из-под хвостика пряди мельтешат перед глазами и закрывают обзор, так что Чонгук заправляет их за уши. Альфа садится на пол, беря минутную передышку, и горячо молит Бога сохранить его жизнь.       Он же обещал Чимину вернуться. Клялся, что до рассвета будет в Доме. Но сейчас, чувствуя, как в дверь за спиной врезаются пули, Чонгук уже не так уверен в своих словах.       Альфа тяжело поднимается и стреляет, попадая точно в цель.       Остался ещё один охранник. Последний. Убрать его – и проход будет чист.       Но Джакомо раньше времени не радуется. По опыту знает, что пристрелить одного сложнее, чем троих, ведь тот будет прятаться до последнего и выжидать, когда придет подмога.       Время сейчас не на стороне Чонгука. Нужно торопиться.       Собравшись с силами, он прицеливается и… промахивается. Рука дрожит в последний момент, и пуля рикошетом отскакивает от колонны.       — Вот же черт!       И что теперь? Чонгук прикидывает расстояние до призывно распахнутой двери, за которой виднеется ночное небо. Не менее пяти метров. Сам бы он рискнул пробежать, но как быть с Намджуном? Ещё никогда победа не была одновременно так близка и так недоступна.       Альфа сжимает рукоять вакидзаси. Выбора нет – придется пустить в ход меч и надеяться на защиту бронежилета. Чонгук должен попытаться, должен бороться до последнего вздоха, чтобы выбраться и увидеть Чимина. Клятвы ведь не нарушают…       Джакомо набирает полные лёгкие воздуха и выбегает из укрытия. Одновременно с этим раздаются оглушающие звуки выстрелов, но, как ни странно, ни одна пуля альфу не задевает. Зато охранник получает смертельную рану и замертво падает, даже не взглянув на Чонгука.       — Намджун?       — Я ведь говорил, что не враг тебе, щенок, — омега опирается на стол, едва стоя на ногах. Автомат отброшен, потому что ослабленное тело наставника больше не может справляться с дополнительным весом. — Давай убираться отсюда.       Намджун падает, не в силах терпеть боль. Джакомо тут же к нему подбегает и едва не морщится от количества крови на полу.       — Неслабо тебя задело, но жить будешь.       Омега слабо усмехается, сомневаясь в этих словах. Чонгук и сам не уверен, здесь срочно нужна медицинская помощь, и никаких гарантий нет. Поэтому он помогает Намджуну подняться и, взвалив вес наставника на себя, медленно продвигается к двери.       Камера у входа на прощание подмигивает красным светом, – кто-то вернул управление. Чонгук останавливается, вскидывает голову и, глядя на мигающий огонек, показывает средний палец. Жест неприличный, детский, но альфе отчего-то становится необъяснимо легко.       — К черту вас и всю вашу систему.       Чонгук, придерживая Намджуна, покидает Намсан невредимым. Морозный воздух трезвит, уносит с собой остатки запаха крови, и альфа жадно дышит этой свежестью.       — Джакомо, — с тревогой говорит Намджун. — Уходим скорее.       — Тебе нельзя идти быстрее.       — Мы пойдем быстрее или превратимся в угольки, — и, предвидя вопросы, омега добавляет: — Намсан покидаем только мы двое и пленники. Задание помощников не окончено, но ты всё поймёшь позже.       Чонгук кивает, хоть и не понимает сказанного. Могут ли от сильного кровотечения начаться галлюцинации? Слова Намджуна похожи на бред. И, тем не менее, альфа ускоряет шаг, практически волоча наставника на себе. Ориентиром им в кромешной тьме служит желтоватый свет фар от машин, припаркованных у подножия.       Это подмога от Хосока. На этих машинах бывших пленников быстро увезут в Дом Вознесения. К моменту, когда Чонгук спускается, часть из них уже отъезжает, а другая часть получает срочную медицинскую помощь от лекарей. Пленники выглядят устрашающе худыми, ранеными и напуганными, но альфа даже не успевает их толком рассмотреть. Намджун в его руках намного важнее.       — Мне нужен врач!       На окрик приходят сразу несколько лекарей, Джакомо узнает лица специалистов из Дома, поэтому без колебаний передает им свою ношу.       Сам Чонгук не ранен, на нем от силы несколько царапин – удивительное везение для такой кошмарной ночи. Но он смертельно устал и остро нуждается не только во сне, но и в банальном чувстве безопасности. А ещё срочно, до ломоты в костях хочется увидеть Чимина. Сказать ему, что выжил только благодаря мыслям об омеге, обнять, поблагодарить за поддержку и забрать свое вознаграждение.       От мыслей об омеге Чонгуку ещё больше захотелось домой, поэтому он решительно проходит к свободным машинам.       — Джакомо!       Альфа нехотя тормозит. Он узнал голос, и оттого ещё меньше ему хочется тратить драгоценное время на этого человека.       — Сокджин?       Мужчина выглядит до смешного нелепо и раздражающе в идеально выглаженном и чистом костюме, с укладкой, картинно развевающейся на ветру, пока сам Чонгук похож на человека, прошедшего войну.       — Не спеши. Есть кое-что, что тебе захочется увидеть.       «Всё, чего я хочу – несколько часов сна, своего омегу и стейк с кровью», — проносится в голове. И, судя по реакции Сокджина, он понимает этот молчаливый посыл.       — Это не займет много времени. Всего лишь, — альфа смотрит на часы, — три, два, один… Посмотри наверх, Джакомо.       Чонгук слышит оглушающий взрыв, а затем видит, как стены Намсан пожирает огонь. После такого от места, навевающего страх на всех жителей страны, останется только пепел. Как и от охраны, запертой на нижних этажах.       Очень в стиле Самаэля, не хватает только алых букв с пессимистичным стихом из Библии.       — С Намсан покончено, — говорит Сокджин. — Мы сделали то, что правительство никак не ожидало. Ты сделал, Чонгук. Благодаря тебе все эти люди теперь свободны, и мы стали на шаг ближе к победе.       Чонгук думает о мальчике с голубыми глазами, которого сегодня застрелил. Он хочет рассказать Сокджину об этом ребенке, о том, как его глаза поразительно похожи на глаза Тэхена из детства. Хочет спросить, помнит ли Сокджин, что у их старшего брата когда-то горела искра надежды во взгляде.       Чонгуку хочется поделиться, что этой ночью он будто сломал какую-то струну своей души и теперь не может отделаться от мысли, что монстр во всей этой истории – это он сам.       — Ты всё правильно сделал, Чонгук, — заканчивает Сокджин. — И ты выбрал правильную сторону – сторону победителей в этой войне.       Джакомо не озвучивает ни одну из своих мыслей. Потому что человек перед ним абсолютно чужой, неприятный, и не поймет ни одну из сокровенных мыслей. Поэтому альфа молчит, ожидая разрешения уйти.       — Ах да, — Сокджин с неуместной для ситуации улыбкой кивает на припаркованный обособленно автомобиль. — Ты захочешь ехать именно в этой машине. Просто поверь мне.       Последняя фраза звучит без заложенного в ней глубокого смысла, но Чонгуку всё равно больно режет слух. Больше никогда он не доверится Сокджину – в этом альфа себе поклялся.       Однако любопытство всё равно берет вверх. С трудом переставляя ноги от усталости, Чонгук распахивает двери внедорожника и едва не стонет от сладкого запаха жасмина, ударившего в нос.       Внутри на заднем сиденье сидит, прижав коленки к груди, сонный и розовощекий Чимин, одетый в его, Чонгука, толстовку. У него милое гнёздышко на голове из торчащих в разные стороны прядок, но стоит ему только увидеть альфу, как он тут же тянется приводить волосы в порядок. Старается выглядеть лучше, привлекательнее, не догадываясь, что для Чонгука он и так самый прекрасный во вселенной.       — Что ты тут делаешь? — хрипло спрашивает Джакомо, до побелевших костяшек сжимая дверцу автомобиля.       — Я подумал, что уговор был в том, что я не иду с тобой, — омега прекращает прихорашиваться и прячет ладошки в рукава толстовки, ежась от холода. — Но ты не говорил, что мне нельзя идти с Сокджином. Поэтому я напросился с ним. Ну не мог я оставаться в клубе, зная, что ты рискуешь в этот момент жизнью.       Чимин активно взмахивает руками и болтает ножками, стараясь выдать информацию как можно эмоциональнее. Наверное, думает, что Чонгук ему не рад и как всегда будет сердиться.       — Ты никогда меня не слушаешь, да?       Омега отрицательно мотает головой и расплывается в улыбке.       — Я всегда буду идти за тобой.       И Чонгук делает то, о чем мечтал последние часы (или всю жизнь): накрывает губы Чимина своими, сминая в жадном поцелуе.

* * *

      К Дому они возвращаются в третьем часу ночи. У Чонгука, как ни странно, сна ни в одном глазу – он дремал на коленях Чимина всю дорогу, убаюканный ласковыми поглаживаниями и запахом. Теперь альфа чувствует себя бодро, возможно, даже слишком для столь раннего часа. Но организму не прикажешь, поэтому Чонгук решает потратить это время с пользой.       — Ты иди спать, — просит он омегу, — мне нужно сходить в храм и помолиться.       Этих слов достаточно для объяснений: Чимин уже знает, что для Чонгука это обязательный ритуал после завершения задания. Альфа вымаливает прощение и упокой тех, кого собственноручно на тот свет отправил. Чимин понимает и ни капельки не осуждает, не говорит, насколько это странно и нелогично.       — Прямо сейчас? А до утра не подождёшь?       — Уже утро, — Чонгук беззлобно усмехается и целует омегу в нахмуренный лобик. — Позже будут посторонние, не могу при них.       Ему тоже не хочется отпускать Чимина. Он скучал, и проведенные вместе жалкие часы в клубе и дороге совсем не в счёт. Чтобы насытиться Чимином, понадобится вечность, и Чонгук в полной мере готов провести ее, зарывшись носом в шею омеги. Особенно сейчас, когда организм отходит от стресса и нуждается в расслаблении.       Но просить Чимина идти в храм – слишком смелая затея, которую Чонгук сразу же откидывает. В первую очередь он думает о состоянии омеги, который устал не меньше и, наверное, всю ночь нервничал. Да и просить разделить такой интимный момент, как молитва, в Доме себе позволяют только супруги. Для Чимина это не значит так много, но для Чонгука это равносильно тому, чтобы вывернуть всю свою душу.       — Можешь поспать в моей комнате. Не похоже, что Сокджин будет там ночевать, — предлагает Чонгук с тайной надеждой, что Чимин его просьбу примет.       — Есть идея получше, — омега слегка склоняет голову на бок, выглядя при этом до невозможности мило и сладко. — Я пойду с тобой в храм, а потом мы вместе пойдем спать, — и чуть тише добавляет, будто стесняется: — я скучал по тебе. Не хочу отпускать.       Чертовски хитрый омега. Знает ведь, как этот тон, как эти слова и просящие глазки влияют на Чонгука. Словно зачарованный, он не может отказать ни в одной просьбе. Сама мысль о том, что Чимин от его слов расстроится, вызывает волну внутреннего негодования и протеста.       — Уговорил, — альфа даже не пытается сопротивляться. — Но учти, это не будет быстро.       Дом оживлен. Освобождённых пленников встречают со всеми почестями, как героев, и сразу окутывают заботой: кого-то отправляют сразу в госпиталь, кого-то кормят и укладывают спать. Управляет всем этим процессом Мария, следя за тем, чтобы ни один гость не остался без внимания. Чонгук не сомневается, что женщина сможет хорошо о них позаботиться.       — Мария исхудала, — замечает Чимин, пока они, сплетя ладони, незаметно прошмыгивают главный зал; пересекаться с кем-то – даже семьёй, – не хотелось. — Тебе не кажется, что ее болезнь затянулась?       Все в Доме замечают, что с приходом зимы Мария на себя не похожа, в том числе и Чонгук. Женщина из завидной красавицы в считанные месяцы превратилась в старуху, и хоть в ее глазах по-прежнему плещется море спокойствия и ласки, ее состояние пугает.       — Я говорил об этом с Захарией. Он настаивает, что наши лекари делают всё возможное, и не хочет отпускать Марию в государственную клинику. Но если ей станет хуже, я сам ее туда отвезу.       Храм закрыт. Ключ-карту имеют только Захария и пасторы, но с недавних пор этот список пополняется Чонгуком. Дежурные придут подготовить зал к предстоящему молитвенному дню только к шести утра, так что ночью помещение пустует.       Чимин, входя первым, включает свет, а затем они вместе зажигают свечи у алтаря. Слова, произнесенные в пустом зале, эхом отбиваются от стен и кажутся слишком громкими, поэтому в процессе они не переговариваются, просто наслаждаясь тишиной.       Затем, погасив свет и оставив лишь полумрак свечей, они становятся на колени. Это непривычно – делить молитву, до мурашек волнительно и немного неловко, но Чонгук смущение преодолевает. Прикрывает глаза, но не пытается абстрагироваться от присутствия Чимина, наоборот: ещё глубже вдыхает запах жасмина.       — Господи, — шепотом начинает альфа, сложив руки в замок перед грудью, — сегодня ночью я убил ни в чем неповинных людей. Я не помню, сколько их было, как они выглядели, и не знаю, о чем они думали перед смертью, но их души видишь ты. Прошу, прости грехи их, очисти и прими к себе на Небеса…       Чонгук запинается. Под прикрытыми веками жжется воспоминание о ребенке, который сегодня лишился жизни. Глаза умершего смотрят из темноты скорбно и умоляюще, и альфа почти слышит его плач у себя в голове.       Такое бывает редко, но иногда мертвые будто не хотят уходить на тот свет, и их облик преследует Чонгука. И этот голубоглазый мальчик прочно поселился в лабиринтах памяти, так просто от него не избавиться.       — Прости Яна, Боже. Он совсем ещё ребенок и не должен был погибать от моих рук. Пожалуйста, помилуй его, не позволь его душе спуститься в Ад и переживать вечные муки, он не заслуживает этого. Господи, позаботься о нем, прости его, прости, прошу…       Господь жесток. Святой Отец говорит, что человек уже рождается с грехом, а значит, малолетнего ребенка на небесах судить будут с такой же строгостью, как и серийного убийцу. Никаких поблажек, не вымолил прощение за грехи при жизни – расплачивайся после смерти. И поэтому Чонгук так отчаянно молит за мальчика с голубыми глазами, просит так, как бы никогда не просил за себя.       Ему больше ничего не остаётся. Перед ребенком он чувствует такой груз вины и ответственности, что и за десяток лет не вымолить прощение.       — Господи, не дай ему гореть в муках, спаси его. Спаси, сделай то, чего не смог сделать я, прошу…       Слезы горчат на языке разочарованием в самом себе, и только сейчас Чонгук осознает, что плачет.       Какое же ничтожество.       Не уберег ребенка, не вымолил за него прощение, ещё и ревёт вместо того, чтобы решить проблему. Плачет как малолетний омега, а ведь рядом Чимин, перед которым хочется казаться непоколебимой скалой.       На стене перед Чонгуком – позолоченное распятие. Пустые глазницы Иисуса взирают осуждающе, насмешливо, будто бы не принимают слез и молитв альфы. Он, Всемогущий и Царь царей, попросту забавляется, создавая всё больше проблем и испытаний.       — Почему ты так жесток ко мне…       Чонгук не сдерживает привычного для него порыва агрессии, что есть силы ударяет подножие распятия. Это больно, и альфе кажется, что он слышит хруст костяшек, но с каждым ударом становится немного легче. Он так зол на себя, на Бога, на несправедливость мира и даже на Яна, который не смог убежать. Но наказать в данной ситуации он может только себя, поэтому Джакомо вымещает гнев не жалея.       — Чонгук, стой! — Чимин лезет под удары, хочет перехватить летящие кулаки, но у него ничего не получается. — Прекрати, ты себя калечишь!       «В этом и суть, — думает Джакомо. — За проступками следует наказание – таков мир. Лучше я накажу себя сам, чем кто-то другой».       — Чонгук, ну что же ты… — цепкие ладошки омеги обхватывают за плечи сзади, Чимин прижимается грудью к его спине и молит: — Не вини себя, слышишь?       В том-то и дело, что Джакомо ничего, кроме оглушающего яростного рева в своей голове, не слышит. Его часто накрывает чувство вины и злости после заданий, поэтому он и любит уединяться в пустом храме, где из свидетелей – распятый Иисус и пустые скамейки.       — Ты ни в чем не виноват.       Омега не сдается, прижимается крепче и проводит носом по влажной шее, делится своим запахом.

«The death of peace of mind» – Bad Omens

      — Я убийца, — против воли вырывается судорожный всхлип. — Я убил ребенка. Как тебе не противно, не страшно находиться рядом со мной?       Он ожидает, что омега отвернется, уйдет или, может, хотя бы вздрогнет от этих слов. Чонгук никак не ожидает, что Чимин обнимет ещё крепче и, оставляя хаотичную россыпь быстрых поцелуев на затылке, шепнет на ухо:       — Я доверяю тебе, помнишь? Ты не сделаешь мне больно, ты не способен меня напугать.       — Но я плохой человек, Чимин, — он обхватывает ладони омеги и сжимает в своих, — Я ужасен.       — Нет, нет, Чонгук. Ты совершаешь сомнительные поступки, но это не делает тебя плохим.       Разве это не взаимосвязано? Разве может хороший человек убивать по приказу? Разве хороший человек не будет бороться с режимом, вместо того чтобы прогибаться под него?       — Послушай, — Чимин садится на колени перед альфой, протискиваясь в узкое пространство между распятием и Чонгуком, и обхватывает его лицо, — ты плачешь от того, что причиняешь другим боль. Твоя душа ноет, ты вымаливаешь прощение за убитых, ты защищаешь нуждающихся. Я никогда не встречал человека, чье сердце бы вмещало так много любви к людям. Ты заботишься о всех жителях Дома, ты беспокоишься о всей стране. Ты просто не можешь быть злодеем, понимаешь?       Чонгук себя за содеянное ненавидит, и никакими хорошими поступками это не исправить. Это проклятие – или дар – нести возмездие и при этом сохранять в себе зерно человечности, не дающее скатиться по наклонной в бездну безразличия к чужим жизням. Оно, это зерно, единственное, что удерживает Чонгука в сознании и адекватности, без него он бы окончательно превратился в бездушное орудие убийства с заржавевшим механизмом внутри вместо сердца.       Кристальные слезы Чимина орошают семя человечности и не дают иссохнуть. Возможно, благодаря ему зерно однажды прорастет в крепкое дерево, и альфа наконец почувствует себя исцеленным.       Омега плачет, но больно от этого почему-то Чонгуку.       Довел, не уберег, расстроил и напугал своим неадекватным поведением. Чонгук вновь корит себя, но негативные мысли сдерживает внутри черепной коробки и не позволяет им выползти наружу. Потому что Чимин не создан для грусти.       И всё же.       Глядя на эти слезы, Чонгук не испытывает отвращения. Не возникает желания прекратить этот поток любой ценой, не всплывает рефлекторное «жалкий». При виде соленых дорожек на родных румяных щеках хочется слезы собрать – кончиками огрубевших пальцев, губами, – главное, чтобы нежно, не причинив вреда. Разве это не то, что люди именуют любовью?       Есть же четкое определение того момента, когда чувства больше не влазят в узкое понятие «симпатия», когда им тесно в именовании «влюбленность»? Пожалуй, мгновенье, когда слезы другого человека, трогательно дрожащие губы и покрасневший нос вызывают внутри волну щемящей нежности, и есть тот самый переломный момент.       — Ты удивительный омега, Чимин. Я рассказываю о том, скольких убил, а ты всё равно видишь во мне хорошее.       Чимин улыбается несмело, робко, будто сам смущается этому открытию и, обхватив лицо альфы ладошками, сталкивается с ним лбом.       Их носы соприкасаются. Дыхание у обоих горячее, почти обжигающее на коже, и, когда Чимин проводит своим хорошеньким носиком по его, Чонгука, у альфы резко учащается пульс. Вдохи и выдохи становятся настолько частыми, словно он задыхающийся, которому дали доступ к кислороду.       Этот жест мягкий, ласковый, и для Чонгука он значит больше слов. Потому что так Чимин показывает, что рядом, что не уйдет, не оставит один на один с внутренними голосами.       Доказывает, что не боится.       Храбрый омега. И глупый: нельзя вот так доверчиво жаться к обезумевшему псу.       Губы Чимина в миллиметре от его собственных. Они пахнут клубничным блеском, манят, и Чонгук то и дело опускается к ним взглядом. Очень хочет попробовать их, но не мимолётно, не в быстром, почти украденном поцелуе, а смаковать часами.       — Я чувствую твой запах. О чем ты думаешь? — шепчет Чимин.       Горячий воздух из приоткрытых губ оседает на коже Чонгука, и он невольно облизывается, пытаясь разобрать вкус.       Признаться или соврать? Хотя есть ли смысл утаивать, если омега из-за потяжелевшего феромона и так обо всем догадывается?       — Помнишь о том, что ты сказал в клубе? Если вернусь невредимым, меня ждёт награда, — Чонгук дразнит сам себя, когда проводит носом по щекам омеги, скулам, линии челюсти, но не позволяет прикоснуться губами. Это невыносимая пытка, нечеловеческое мучение, но ожидание стоит того.       — Мое предложение остаётся в силе. Чего ты хочешь, альфа?       — Тебя, — Чонгук тяжело сглатывает. — Мне нужен только ты, Чимин, весь и полностью.       Поражается собственной смелости. Это, наверное, заразно, и воздушно-капельным передается от омеги.       Взгляд Чимина поднимается стремительно, с разбега, так, что внутри нечто безвозвратно плавится, из железа превращаясь в раскалённую лаву, и течет по направлению к сердцу. Его глаза – огонь, пленительный и манящий, обжигающий. В них отблеск свечей и то, что принято именовать искрой. Чонгука этот взгляд способен поставить на колени.       Сложно понять, кто сделал первый шаг – и это вовсе не важно, – просто в одну секунду их рты сталкиваются, губы находят друг друга, и Чонгук мычит, углубляя поцелуй.       На вкус – клубника вперемешку с природной сладостью омеги. Он никогда не был фанатом данной ягоды, но отныне готов ощущать ее вкус каждый день, каждую минуту, если это будет означать поцелуи с Чимином.       Чонгук хаотичен в своих движениях, он не обладает особой техникой или изящностью, только энтузиазмом и непреодолимой тягой. Судя по коротким, едва слышным стонам Чимина, омегу это более чем устраивает. Он лишь поощрительно поглаживает затылок, когда Чонгук поочередно облизывает губы, покусывает и оттягивает нижнюю только для того, чтобы посмотреть, насколько пухлой она может стать.       Это вкусно и влажно, Чонгук сходит с ума от мокрых звуков, которые они издают. Он улыбается в поцелуй, когда Чимин шире приоткрывает рот и позволяет хозяйничать там: полностью отдает контроль, как послушный омега. И, конечно же, Чонгук этим пользуется, облизывает небо, обводит языком десны и ряд зубов, дрожит от вседозволенности.       Вот она, награда.       — Высунь язык, Чимин.       Это странно. Это пошло и, быть может, абсолютно мерзко выглядит со стороны. Но Чонгуку необходимо попробовать всё, и юркий розовый язычок Чимина привлекает не меньше губ.       Омега не смеётся над его желаниями, шире открывает рот, чтобы исполнить просьбу.       Господи, вид перед Чонгуком – сущая непристойность, и он чувствует больше, чем просто возбуждение. Это и восхищение, и обожание, и неописуемый, словно щекочущий изнутри, восторг. Альфа поддерживает Чимина рукой за подбородок, заставляя чуть закинуть голову. В уголках его губ скапливается слюна, и Чонгук не выдерживает, с рыком прижимается к нему.       Чонгук, обхватив лицо ладонями, облизывает язык Чимина широкими мазками снова и снова, и, хоть ощущения незнакомые, необычные, он не останавливается. Его тело с каждым разом становится всё жарче, из головы пропадают всякие мысли, остаются только желания, инстинкты и бьющее набатом «Чимин, Чимин, Чимин».       Нужно глубже. Чонгук сосет язык омеги, чавкающие звуки и стоны эхом усиливаются в пустых стенах.       Альфа хочет их записать на виниловую пластинку и хранить как экспонат в музее… Нет! Перенести на плеер и слушать-слушать-слушать, пока не оглохнет, чтобы даже после этого заученные стоны продолжали звучать в голове. Он так любит голос Чимина. Недовольный по утрам, с нотками ярости во время ссор и особенно этот, хриплый, срывающийся на скулеж из-за возбуждения.       Нужно ближе. Сжимая мягкие бедра, Чонгук тянет омегу к себе на колени, чтобы между телами не осталось пространства.       Было бы возможно – он бы залез под кожу, чтобы ощущать скачущий пульс, отслеживать кровоток, бережно хранить сердце и отслеживать то блаженное мгновенье, когда оно от счастья бьётся чаще.       Чимин наклоняет голову, давая больше доступа, и Чонгук мгновенно переходит с поцелуями на хрупкую шею. Желает оставить россыпь поцелуев-засосов и заявить права, но остатки здравого рассудка не дают поступить так опрометчиво. Вместо этого альфа ведёт губами от яремной впадины к острой линии челюсти, особое внимание уделяя дрогнувшему кадыку.       Чонгук провоцирует, кусает неглубоко у места, где принято ставить метку, и с садистским удовольствием ухмыляется на предупреждающее рычание Чимина.       Правильно. Всему свое время. Альфа не сомневается в том, что однажды наступит день, когда омега полностью будет принадлежать ему.       Нужно больше. Чонгук с наслаждением обхватывает ягодицы, и мысль, словно удар тока, проносится в голове: «На Чимине те самые джинсы». Не раздумывая, он просовывает ладони в широкие разрезы и впервые касается омеги вот так. Чтобы кожа к коже без преград в виде мешающейся ткани, чтобы пальцы пачкались вязкой смазкой.       — Я так хочу тебя, — шепчет Чонгук на ушко. Хоть их и не может никто услышать, хочется, чтобы эти слова мог расслышать только Чимин. — Прямо сейчас.       Словно в подтверждение своих слов, он толкается бедрами, давая омеге ощутить возбуждение.       «Хотеть» – это не только о плотской похоти. Чонгуково «хотеть» имеет множество синонимов: «хочу сделать тебе хорошо», «хочу узнать, сколько родинок у тебя на теле, и поцеловать каждую» и даже совсем наивное «хочу, чтобы мой первый раз был с тобой».       В отблеске свеч выражение лица омеги становится мягким, понимающим. Конечно, Чимин видит все эти послания между слов, считывает, как бегущую строку по глазам Чонгука. Знает, что для него это не просто секс, это обозначение союза до конца жизни, клятва в преданности.       Но он не был бы Чимином, если бы, склонив игриво голову, не произнес:       — Прямо здесь, в храме? Но нас же могут увидеть.       В противовес своим словам проворно залезает горячими ладошками под футболку альфы и оглаживает пресс. Дразнится.       Одна только мысль о том, чтобы выпустить омегу из своих рук хоть на секунду, вызывает волну протеста.       — Никто не войдёт. А если это произойдет – я выцарапаю ему глаза, вырву язык, и никто не узнает.       — Боже, не говори о таких вещах, когда собираешься меня трахать, — Чимин, закатывая глаза, смеётся. — Сбиваешь весь настрой.       — Я не собираюсь тебя трахать. Я хочу тебя любить, — твердо заявляет Чонгук. — Прямо сейчас.       Омега оглаживает плечи, грудь, словно любуется крепким телом перед собой. И Чонгук, не удержавшись, напрягает мышцы и выпрямляет спину. Он делает это быстрее, чем успевает подумать, и тут же тушуется, когда омега вопреки его надеждам вновь заливается смехом:       — Ты что, красуешься? Смотри на меня, Чонгук, — омега приподнимает его подбородок. В этой позе Чимин немного выше, глядит свысока, и это, на удивление, тоже заводит. — Тебе не нужно этого делать, альфа. Я и так знаю, какой ты сильный, и всё, чего я хочу – ощутить эту силу на себе.       Господь свидетель, Чонгук думает об этом каждый день. О том, как легко может поднять омегу, удерживать – и любить – на весу, носить на руках, сложить вдвое, посадить на себя, обездвижить…       И, когда Чимин томно шепчет: «Возьми то, что тебе нужно, альфа. Я твоя награда», тормоза отказывают, стоп-сигналы сносятся ураганом чувств, и Чонгук сдается.       В спешке он стягивает футболку и кидает на пол, куда тут же пересаживает Чимина. Не даёт омеге раздеться, сам с него снимает кофточку – бережно расстёгивает каждую пуговичку, потому что, хоть и хочется до звёзд перед глазами, Чонгук собирается быть терпеливым и нежным.       Та же участь ждёт и джинсы: их он стягивает с пухлых бедер с особой осторожностью, чтобы омега ещё не один раз их мог надеть.       — Это… — пораженный вздох вырывается из груди. — Чимин, боже.       Под штанами оказываются крохотные кружевные трусики, не способные прикрыть такой же крохотный, но возбуждённый член. Ткань спереди полностью промокла и пахнет терпкостью и жасмином, вызывая желание прикоснуться как можно скорее.       Чонгук почти накрывает пах омеги рукой, но останавливает себя. Его ладони кажутся слишком грубыми, большими, и, не желая приносить дискомфорт, он прижимается к текущему возбуждению лицом. Притирается довольно, словно дорвавшийся до лакомства пёс, и вовсе не замечает удивлённого вскрика Чимина.       Пахнет настолько сильно и приятно, что Чонгук тонет, добровольно захлёбывается. Немного отстраняется и на пробу пускает струйку слюны на и так промокшие трусики.       Проводит языком – ощущение кружева непривычно, но вкусно: смазка хорошо пропитала ткань. Он посасывает кончик члена, массируя бедра, лижет сквозь мокрое кружево и понимает: судя по стонам и непрекращающейся дрожи, Чимин может вот так кончить.       Но ему самому мало. Если он должен удовлетворить омегу, он сделает это надлежащим образом.       Трусики Чонгук так и не снимает, просто отодвигает немного в сторону, чтобы высвободить член. Минет – не лёгкое занятие для новичка, но, глядя на размеры омеги, Чонгук думает, что это не так уж и сложно. Когда он целует текущую головку, то стонет в унисон с омегой: хорошо обоим. Чимину – от невыносимо нежных ласк, Чонгуку – от вкуса, от ощущения члена на языке, от осознания, что любимый омега рассыпается от наслаждения.       Это так отличается от того, чтобы касаться самого себя.       Будто тело омеги сделано совсем из другой материи. Он – великолепие, ангел во плоти, и Чонгуку приходится себя контролировать, чтобы на фарфоровой коже не оставить ещё больше синяков.       Будто бы вместе с одеждой Чимин скидывает и свою броню, и альфа впервые видит в нем эту хрупкость, уязвимость.       — Чонгук, не останавливайся, прошу, — ещё никогда голос Чимина не звучал так высоко. Пальчики омеги зарываются в пряди на затылке и тянут обратно к себе между призывно раздвинутых бедер.       Чонгук послушно склоняет голову. Как тут отказать? Да и зачем, если самому хочется не меньше?       Ласкает ствол, не достающий скромными размерами до горла, сосет головку, покрывает поцелуями всё, до чего способен дотянуться. Яички омеги так трогательно поджимаются от горячего дыхания, так что Чонгук не обделяет вниманием и их: засасывает каждое поочередно, водит языком, целует, собирает носом запах.       — Я долго не продержусь, альфа, — Чимин предупреждающе тянет пряди. — Я сейчас, я…       Чонгук теснее обхватывает ствол губами, не позволяя отстранить себя от промежности омеги. Ему вкусно, ему приятно и до одури жарко от того, как омега сжимает его голову бедрами в экстазе. Ему мало.       Сперма не такая сладкая, как он надеялся, немного соленая и с горчинкой; но Чонгук всё равно сглатывает и бережно очищает омегу языком, стараясь не задевать чувствительный член. Осыпает поцелуями тазобедренные косточки в ласковом жесте и стягивает трусики, чтобы они не натирали.       — Иди ко мне, — Чимин манит пальчиком.       Только сейчас Чонгук обращает внимание на собственное возбуждение, причиняющее боль. Он тут же расстёгивает штаны, с облегчением выдыхая, и вновь целует Чимина.       — Ты позволишь мне? — альфа потирает мокрую дырочку, и от него не ускользает, как Чимин поджимает пальчики на ногах от удовольствия.       Если Чимин воспротивится, скажет, что устал или передумал, – это будет подобно падению со скалы: неприятно, больно, стремительно. Но Чонгук готов получить такой ответ и готов отступиться, как бы тяжело ни было.       Но Чимин без слов разворачивается, опираясь на локти, выгибается, сам разводит ягодицы, чтобы продемонстрировать дырочку, и призывно взмахивает бедрами.       Дразнится? Предлагает.       Чонгуку приходится до крови закусить губу, чтобы сдержать рык, рвущийся наружу от этой картины. Он с нажимом проводит по спинке, заставляя прогнуться еще сильнее, а затем впивается пальцами в ягодицы и притягивает ближе, так, чтобы провести между ними членом. Теперь, когда нет одежды – это ощущается в разы ярче, чётче.       Чимин под ним нетерпеливо стонет, толкаясь навстречу и желая получить нечто большее: трение члена о колечко мышц лишь сильнее раззадоривает его.       — Тш-ш, Чимин, — Чонгук цокает языком и перехватывает ладошки, что так и норовили вставить член в дырочку. — Дай мне поиграться ещё немного.       — Не издевайся надо мной, — хнычет омега.       — Я и не думал, маленький, — ласковое обращение вырывается мимовольно. Чонгук целует острые лопатки в жесте утешения. — Но ты такой красивый, что мне хочется насладиться каждым мгновеньем.       Чимин недовольно сопит на это, но уступает.       Чонгуку надо ведь совсем немного. Он весь сейчас – как оголённый нерв, долго не продержится. Поэтому он ещё несколько раз трётся между разведенных ягодиц, смазывая член в омежьих выделениях, и, уткнувшись Чимину в затылок, проталкивает головку.       Замирает.       Тесно, слишком тесно, непривычно. И до жути приятно. Ничего подобного он ещё не испытывал, и потому становится страшно: всё ли он делает правильно? Сможет продержаться достаточно долго? Будет ли омеге приятно, и, самое главное, не причинит ли он боль?       Узкие стеночки, играючи, туже обхватывают кончик члена, и Чонгук едва не скулит.       — Почему ты не двигаешься? Пожалуйста, — Чимин пытается насадиться сам, но крепкая хватка на талии не даёт этого сделать. — Не останавливайся, прошу!       Капризный. Чонгук бы его даже подразнил по этому поводу, будь ситуация другой.       — Просто ты такой маленький, — честно озвучивает свои мысли. Собственный член кажется непозволительно большим напротив хрупкого тела и впервые приносит чувство беспокойства, а не гордости. Поместится ли? А если порвет?... — Я боюсь сделать тебе больно, Чимин.       — Не такой уж я и маленький, — фыркает омега, выскользнув из-под Чонгука и, лёгким движением толкнув его в грудь, занимает место на его коленях. — Попробуем так? Я смогу контролировать глубину и ритм, а ты просто получай удовольствие, хорошо?       Чонгук несмело кивает и, ведомый ладошками омеги, откидывается на спину. С такой позиции Чимин не менее прекрасен: он может в деталях разглядеть подтянутый животик, нежную линию плеч, розовые соски и вновь возбуждённый член.       — Наслаждаешься видом?       — Боже, да. Ты прекрасен, Чимин.       Омега ухмыляется и без предупреждения насаживается на член сразу до основания.       Это так восхитительно узко, что Чонгук стонет, прикусывая собственное запястье. Это самое прекрасное ощущение, что он когда-либо испытывал. После этой ночи альфа уверен, у него возникнет зависимость к сексу с одним конкретным омегой.       — Черт, ты действительно большой, — всхлипывает Чимин, но вместо того, чтобы подождать и привыкнуть к размеру, он привстает, оставляя внутри одну головку, и вновь насаживается.       Чонгук тоже пытается совершать толчки навстречу, но есть что-то особенно интимное в том, чтобы позволить выполнить всю работу Чимину. Это может показаться эгоистичным, но Чонгуку просто нравится смотреть на омегу в отчаянии, когда он берет то, что ему нужно, и сам руководит процессом.       — Такой чертовски красивый для меня. Идеальный. Самый великолепный омега из всех, — шепчет Чонгук, даже не уверенный, что его слышат. Но это и не нужно: его слова – молитва, обращённая к Господу.       Невольно взгляд Чонгука перемещается к распятию, к пустому выражению лица Иисуса над их головами, и альфа победно усмехается.       Да, заняться сексом в храме было правильным решением. Если это – место любви, то Чонгук просто использует его по назначению: любит собственное божество.       Альфа переплетает пальцы с пальцами Чимина, образуя замочек, и тянет на себя, позволяя омеге опуститься на его грудь и передохнуть. Он сам совершает толчки, уже зная, как тому нравится и как с ним следует обращаться.       С каждым толчком Чимин вздрагивает, скулит и смыкает клычки на шее, будто старается пометить. И Чонгук ему позволяет, предоставляет полный доступ к такой уязвимой части, потому что отказать омеге попросту невозможно.       — Б-быстрее, Чонгук-и, я близко…       Альфа, держась из последних сил, выполняет просьбу, крепче обхватывая омегу за талию, и приподнимает бедра, чтобы углубить толчки. Он чувствует, что с каждым разом попадает ровно по простате: слышит это в сорванном скулеже, когда Чимин едва не задыхается, и такая реакция заставляет его двигаться быстрее, сильнее.       — Какой же ты покорный… Уже не такой дерзкий, да? — сбито шепчет Чонгук. — Плачешь на моем члене, просишь большего прямо в храме… Ты уже мой, омега.       — Чонгук! — тот выдает какой-то совсем судорожный вздох и дрожит, прикрыв глаза.       Чонгук чувствует, как дырочка сжимается и пульсирует, и низко рычит. Чимин буквально выдаивает его, не переставая поскуливать, и альфа разрешает себе сорваться следом: низ его живота приятно тянет в освобождении, а член дёргается в желании наполнить тугую дырочку своим семенем.       — Слишком много…       Чонгук предупреждающе рычит на омегу, натягивает сильнее, изливаясь, и не даёт ни одной капли пролиться. Помечает собой. Теперь его запах ещё надолго останется на омеге.       Кончать вот так – ни с чем не сравнимое удовольствие. Можно прижать омегу к себе в объятии и получать нежность в ответ. Хотя омега совсем сонный и его едва хватает на вялые поглаживания головы, Чонгук с блаженством это принимает.       — Альфа… — Чимин слабо выдыхает и, чуть приподнявшись, тянется за поцелуем.       Чонгук с радостью отвечает, совсем невесомо лаская опухшие, истерзанные губки.       Чимин выглядит как беспорядок с растрёпанными волосами и поплывшим взглядом, и из-за этого Чонгуку хочется его ещё больше нежить. Он потирает напряжённые мышцы поясницы омеги, снимая усталость.       — Это было потрясающе.       — Тебе понравилось? — ответ очевиден, но Чонгуку важно слышать подтверждение. — Я не сделал тебе больно?       — Чонгук, — он смотрит серьезно, — может, ты не заметил, но мне нравится, когда грубо. Поэтому не бойся использовать силу или потерять контроль – я от этого не сломаюсь, обещаю.       Чимина стоит приписать в лик святых и прямо таким, растрёпанным, заласканным, запечатлеть в виде статуи. Поставить на место распятия, чтобы в храме отныне поклонялись новому божеству.       — Ты невероятный, — член, что так и остался в дырочке омеги, заинтересованно дёргается на словах Чимина, подкидывая усталому мозгу пошлые картинки. — Можем мы сейчас?...       — Нет, — чтобы отказ не звучал грубостью, он целует альфу в щеку, — на ещё один раз меня не хватит, я очень устал сегодня.       Чонгук в этом слышит обещание на будущее, сегодня – нет, но завтра… Это его ободряет.       — Давай полежим немного, потом я тебя помою и отнесу в спальню, да?       — Идеальный план, — уже сквозь дрёму бормочет Чимин.       Чонгук оставляет на его макушке последний поцелуй перед тем, как самому прикрыть глаза. Волосы Чимина пахнут потом и их смешанным запахом, так что альфа зарывается в прядки носом.       Нужно до конца чёртовых дней.       И после этого – тоже.       Впервые он плачет из-за счастья и не стыдится своих слез.