Насмерть из твоей жизни

У ресторана Алик закурил. После душного ресторана, наполненного запахами дорогих духов и специй, холодный воздух улицы казался слаще вина. У колонны остановилась знакомая «бэха», откуда выглянула рожа Тимурчика. Заметив Алика, тот скривился и сплюнул на асфальт. — Афганец… — протянул он, смотря на Алика с презрением. — Чудесный вечер, не правда ли? — светским тоном осведомился Алик. — Обидно будет в такой вечер получить по морде. — Ну, рискни, и мой дядя тебя на ремни порежет, — высокомерно вскинулся тот. В чёрных глазах плескалась такая ненависть, что ей можно было выжечь полрайона, как напалмом. Алик спокойно затянулся и, глядя ему в глаза, произнес: — Девушку больше не доставай. Узнаю, что ты к ней подошел или попытался обидеть, у твоей тачки могут появиться большие проблемы. Рванет ненароком или под обстрел попадет. Сейчас времена лихие, сам знаешь. Устрою все чисто, ни один Зураб не прикопается. Тимурчик захохотал неприятным, гортанным смехом, запрокинув голову. — Что, совсем дела плохи, афганец? Теперь не рынок, а шлюх крышуешь? — За базаром следи. Тебя замочить по-тихому мне тоже умений хватит. А пацаны прикроют. — Угрожаешь? — нехорошо улыбнулся Тимурчик. — Предупреждаю, — невозмутимо ответил Алик. От его спокойной, уверенной силы становилось не по себе и матерым бойцам, не то что хилому Тимурчику. В светлых глазах Волкова жесткость мешалась с решимостью, с огнями далеких взрывов и золой от пережитых пожаров. Он был воином до мозга костей. Он был им в Афгане, он остался им и на гражданке. Только прикрылся иронией, как броней. — Пошел на хуй, — Тимурчик специально задел его плечом, проходя мимо. — Я с тобой еще не закончил. — Зато я закончил, — Алик схватил его за рукав кожаного пиджака. — Еще раз тронешь ее, и будет плохо. Тимурчик вырвал руку и с ненавистью посмотрел на него. Но ничего не сказал. Алик видел боковым зрением, что из-за огромных окон за ними наблюдали зурабовские халдеи. Но раз они не вмешались, значит, тот дал им отмашку не вмешиваться. Вот только не понятно, что это значило. Ночью ему вновь не спалось. По телевизору хаотично мелькали яркие кадры чужой жизни, к которой ему не хотелось бы прикоснуться. Чужих жизней он хватанул с лихом в Афгане, не принадлежа самому себе. Всех тянул, за всех был в ответе. Взращивал в себе смелость, чтобы не ударить в грязь лицом перед папашей. Старался быть честным. Вот только никому его честность не понадобилась. Отец не оценил службу без медалей, сестра не смогла примириться с его образом жизни, девкам требовалась любовь, забота, ласка и деньги, а чуть что не по их — начинался бабий вой. А он устал от него за годы службы. В Ашхабаде, куда их возили за медпомощью, пацаны искали себе девчонок на ночь, изголодавшись без женского тела. Охуенно красивые узбечки охотно улыбались, но неохотно давали себя лапать. Самые нетерпеливые из пацанов свое брали силой, гоготали, слушая их вопли на чужом языке. Алик их не осуждал и не приструнивал. Когда видишь смерть на расстоянии вытянутой руки, нужно в ком-то забыться, отрешиться от испытанного ужаса. И трахнуть сопротивляющуюся бабу — меньшее из зол. Война научила его быть не только честным, но и циничным. Потому что цинизм — это рациональный способ избегания страданий. Которыми он был сыт по горло, пропитавшись чужой войной, как кровью. Завтра, точнее, уже сегодня он должен дать ответ Зурабу. Ответ, который изменит его жизнь в любом случае. Зураб не из тех, кто так просто отпускает того, на кого рассчитывает. Да и деньги готов платить нехилые, такие пацанам за полгода не заработать на крышевании и тачках. Только взамен всего да с потрохами потребует. И вновь придется ходить в крови, не смея посмотреть в глаза никому из родных. Как тогда, после Афгана. Награды жгли ему руки сильнее, чем самая злая кислота, потому что все они были испачканы не только землей, но и кровью. И сослуживцев, и моджахедов. Алик убивал за родину, привык исполнять и отдавать приказы. Но работать на того, кто грел руки, пока он ходил под пулями, выше его достоинства. Скурвиться можно в один момент, а вот честь — понятие долгоиграющее. Тем более, честь воина. Он скрутил крышку с бутылки рома и сделал добрый глоток. Алкоголь — не самый лучший советчик, но самый лучший слушатель. Алик пил и вел внутренний диалог, укрепляясь в своей решимости послать Зураба и его предложение нахер. А там будь, что будет. Они с пацанами всегда смогут отмахаться. Недаром ведь выжили в таком рубилове. Утром пригнал Витек с запчастями. Алик разгружал машину, стараясь физическим трудом разогнать похмельный туман и слабость от недосыпа. Руки действовали механически, в голове же хаотично сновали успокоенные вчерашним ромом мысли. — Ты че такой взбудораженный? — поинтересовался Витек, дымя сигаретой. — Да так, херня одна покоя не дает, — Алик утер рукой потный лоб и запрыгнул в кузов, свесив ноги. С лучшим другом и боевым товарищем можно было делиться чем угодно, поэтому он, поколебавшись, рассказал ему о предложении Зураба. — И че он хочет? Чтобы ты казнил негодных, как шестерки в итальянской мафии? Ну, типа ноги в бетон и в воду? — Витек скептически уставился на задумчивого Алика. — Типа того, Витек. Но на бумаге красиво нарисует, мол, начальник службы безопасности или что-то в этом духе. Ты же знаешь, он не так давно коммерческий фонд помощи малоимущим организовал. Ресторан это так, прикрытие. Основные бабки идут от фонда. А финансы там немалые. И крупные монополии светятся, и частники, и «коммерсы». И от государства откусывают кусочек. — Алик невесело засмеялся. — А ведь мы с пацанами тоже входим в круг помощи этого фонда. Бывшим воинам-афганцам они тоже помогают. Кому-то из наших пару раз приходили бумаги по почте. Но никто не захотел ебаться с бумажной волокитой. — Так откуда у него такие бабки? Чтобы фонд содержать и платить этим малоимущим? — не понял Витек. — Дочерние фирмы, скорее всего. Коммерческие предприятия. Рэкет. Не думаешь ли ты, что Зураб Нотарович чист, как свежевыпавший снег? — С такой-то рожей? — мрачно хмыкнул Витек. — Не нравится мне это. Мутно выходит. — Выходит. Когда имеешь такие бабки, конкурентов, которые хотят тебя завалить, приходится отгонять, как мух. Ну, или в случае Зураба, убивать. — И че будет, если ты откажешься? — Война, — сказал Алик коротко. На этот раз в ресторане Зураб был один. Пил чай, пахнущий кизяками в горах Джелалабада, и наслаждался тишиной. Алик грохнулся перед ним на стул и без обиняков заявил: — Сделки не будет, Зураб-джан. Я сам по себе, ты сам по себе. Зураб не спеша сделал глоток и поставил изящную чашечку на блюдце. Нарочито небрежно достал золотой портсигар, но не спешил прикуривать сигарету. На Алика он не смотрел, поглощенный своими думами. Волков терпеливо ждал, сжав руки в карманах в кулаки, до боли в пальцах. — Не бережешь ты себя, афганец, — мягким тоном произнес он наконец. — А ведь где-то в городе живет твоя семья, — Алик напрягся, и Зураб это отметил. — Живут, горя не знают, о таком героическом родственнике вспоминать не хотят. А ведь кровь не вода, правильно я говорю? — Ну, допустим, — хрипло ответил Алик. — Правильно, значит. Ну, так вот, — Зураб снова сделал глоток, — ты моего племянника крепко обидел, Алик. А такие обиды смываются, в основном, кровью. В противном случае, меня уважать перестанут. Скажут, совсем Зураб-джан размяк, обидчиков прощает направо-налево. А это, Алик, совсем нехорошо. И для меня, и для бизнеса. — Дешево твое слово стоит, Зураб. Вчера по-другому говорил, — в нем зазвучало презрение, которое он и не пытался скрыть. Зураб криво усмехнулся. — Вчера я с тобой разговаривал как с претендентом на должность. Как со своим, можно сказать. А сегодня — как с наглым мальчишкой, дерзнувшим унизить моего племянника. Родную, между прочим, кровь. — И что ты хочешь? — в голосе Алика острой струной выпрямилась злость. — Кровной мести? Так мсти мне, но не трогай Надю и ее семью. — Об тебя зубы обломать можно, афганец. Нет, так не интересно, — он утер губы льняной салфеткой. — Знаешь, как договоримся: сто штук «зелеными», и мы в расчете. Я забываю о том, что напел мне мой племянник, а ты досчитаешься всех членов семьи. Я же не какой-то тупой «бык» и не бандит, волыной размахивающий почем зря. Я человек серьезный, мне войну с афганцами развязывать не резон. Тем более, когда на кону большие деньги. А вот технично убрать кого-то из твоей семьи мне по силам, — он по-змеиному улыбнулся. — Думай, дорогой. — Слышь, Зураб, почему я? Мало ли «быков», которые и за меньшие бабки согласны в любом говне барахтаться? — Я привык, чтобы у меня было все самое лучшее. А ты — лучший в этом городе. Лидер, командир, дело свое знаешь, метлу почем зря не распускаешь, люди за тобой идут. Я, когда мои ребята на тебя досье собирали, и не надеялся, что ты такой самородок, — Зураб щелкнул золотым огнивом. — Мог бы как сыр в масле кататься, но ты выбрал совесть. И далеко ты на ней уедешь, афганец? Алик сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. Змеиные глаза Зураба смотрели с усмешкой, свысока. Ему хотелось вынуть ствол из кармана и разрядить обойму ему в голову, но он понимал, что стоит ему схватиться за пистолет, самому не избежать пули. Поэтому он резко выдохнул и сказал: — Хочешь бабок? Ладно, пусть так, — он поднялся. — Но семью трогать не смей. — Сроку тебе две недели. Не найдешь деньги — пеняй на себя. Алик только презрительно усмехнулся. Когда он ушел, Зураб жестом подозвал официанта и тот понятливо схватился за чайник. — Мальчишка, — процедил Зураб сквозь зубы, видя удаляющуюся спину Алика в окне, — Не понимает, с кем связался, дурак. Алик дошел до телефонной будки и вставил двушку в прорезь автомата. Набрал номер сестры и с силой сжал трубку, зная, что разговор будет не из простых. — Алло? — послышался заспанный голос племянника. — Санчо, ты? Здорово, брат. Че, как поживаешь? — Дядя Алик? — в звонком мальчишеском голосе прорезалась радость. — А вы… а ты как это? Мама сказала, что ты с нами все связи оборвал. — Мама твоя хоть и умная женщина, но баба. А че с бабы взять? Напутала она что-то. Ну, рассказывай, Санчо, как живешь. — Да что рассказывать? Хорошо живу. — Правильно, что языком почем зря не треплешь. Настоящий пацан. Ладно, позови сеструху мою к телефону, разговор к ней есть. — Да! — рявкнула трубка голосом сестры. — Здорово, братик! — Поумерь пыл, сестренка, я с добрыми намерениями. -Плевала я на твои намерения! Три года ни сном, ни духом, окопался на своем заводе, все в бандита играешь. Отца ни разу не навестил! Викуша тебя не видела ни разу, родного-то дядю! Вот так пулю в голову получишь, а мы и не узнаем! Похоронят, как собаку, на пустыре каком-нибудь и креста не поставят! — Надь, прекрати истерить, а? Давай с твоими обидами потом разберемся, — спокойный тон давался Алику с трудом. — А кто истерит? Я? Я спокойна! Пять лет ни звонка, ни письма, а тут здрастье, пожалуйста, нарисо… — Блядь, сестренка, давай ты возьмешь себя в руки и прекратишь визжать, как иерихонская труба! Я позвоню, когда успокоишься, — и он с силой шмякнул трубку на рычаг. М-да, разговора с родственниками не получилось. Алик долбанул рукой по стеклу будки, но оно устояло. Он прислонился к двери и закурил. В голове калейдоскопом замелькали кадры последних пяти лет, когда он в последний раз был в отцовском доме. Тот Новый год после дембеля навеки отпечатался в памяти. Все помнил, словно это было только вчера. Помнил и злые, несправедливые слова отца, презрение в его глазах. Растерянность Надиного мужа, который всегда был как будто лишним в тандеме властного отца и не менее властной дочери. Надю, бежавшую за ним по ступенькам, умоляющую вернуться и не обращать внимания на старика. Ее слезы и причитания, рвущие душу. Ушел, вернулся в старую бабушкину квартиру, которую та завещала в равной мере ему и Наде. Отец так ни разу ему и не позвонил. Надя приходила, умоляла помириться и не глупить, но он чуть было не спустил ее с лестницы. Пьяный был, схватил ее за руку и потащил к выходу, а она оступилась и почти полетела вниз. Хорошо, поймал, но синяков на нежной коже сестры оставил немало. Она ему тогда пощечину залепила и в сердцах папашиным словом припечатала. Хамелеон… Да пошел бы папаша нахуй с его упертостью и понятиями о геройстве. И Надьку с ее обидами туда же. Мог бы, мог послать, но не время помнить об обидах, когда над семьей нависла опасность. Алик ведь не такой, не сволочь. Пусть и в глазах папаши совсем не герой.