Насмерть из твоей жизни

Обшарпанные стены камеры-одиночки давили на Алика, словно плиты склепа. Запах хлорки и затхлости, казалось, уже въелся в поры кожи, а тусклый свет лампочки над дверью позволял видеть лишь очертания предметов. Алик сидел на нарах, спиной к двери, и машинально перебирал в руках старую армейскую бляху. Его грызло беспокойство. Лязгнул замок, и дверь с противным скрипом отворилась. Алик резко обернулся, ожидая увидеть конвойного. Но в дверном проеме стояла Лика. Он замер, не веря своим глазам. В голове пронеслись тысячи вопросов. Алик моргнул, пытаясь развеять наваждение. — Лика? — голос прозвучал глухо. Девушка кивнула, неуверенно улыбаясь. — Привет, — прошептала она. Только сейчас он разглядел, как она была одета. Слишком вульгарная блузка, сапоги в облипон, красная помада — всё, что он ненавидел в этой девчонке. Он сразу представил, как она танцует на какой-нибудь вечеринке, где «новые русские» разбрасывают доллары, где пахнет французскими духами и дорогим алкоголем, где она — чужая, слишком яркая, слишком свободная, и на нее глазеют десятки мужчин. Всё смешалось: страх потерять, желание защитить и бешеное раздражение — за её легкомыслие, за то, что снова пришла не вовремя, не так, не туда. Алик с хмурым лицом поднялся с нар. В глазах мелькнула секундная боль, но тут же исчезла, уступив место раздражению. —Это в таком виде ты в своей Москве жиганила? Неудивительно, что нарвалась, — процедил он. — И сейчас выпендрилась… Ты хоть понимаешь, где находишься? Или тебе всё равно, лишь бы покрасоваться? — он понимал, что не этих слов она ждала от него, но злость была сильнее. Глупая, глупая девчонка! Лика виновато опустила глаза. Его взгляд скользнул по её размазанной туши, по куртке, которую она сжимала до белых костяшек. На запястье темнел свежий синяк — он сразу заметил, но не спросил, чтобы не дать слабину. Она молчала, опустив глаза. Алик так же молча смотрел на Лику. Затем отошел от нее, вернувшись обратно на нары. — Так что с тобой случилось? — спросил он глухо, не отводя от нее глаз. — Зачем ты мне звонила? Лика отвела взгляд, но затем вдруг подняла глаза. В них застыли вина и гнев. — А с тобой? За что тебя сюда? Голос ее был резким, почти вызывающим, словно она защищалась этим вопросом. Алик пожал плечами, криво усмехнувшись. — На рынке был погром. Разнесли прилавки, потоптали товар, отпинали пару фраеров. Ну, мусорам сразу ясно — афганцы виноваты. Он пристально посмотрел на Лику. — Я там был. Значит, я и крайний. Такая у них здесь логика. Лика вздохнула и опустилась на нары рядом с ним. От нее пахло чужим сладким запахом. Алик глянул на девушку, и в голосе зазвучала усталость. — Если не хочешь, ничего мне не рассказывай. Мне своего дерьма хватает. Лика тут же вскинулась. — Со мной всё супер, как видишь, — с вызовом сказала она. — Звонить тебе было ошибкой. И приходить сюда тоже, — добавила она совсем тихо. Алику было горько. Он хотел обнять её, сказать, что всё это не важно, главное, что она в порядке, но вместо этого только сжал кулаки. Он злился на неё за то, что она продолжала жить так, будто его нет, будто сейчас, в это поганое время, можно продолжать фасонить и вилять жопой. Злился, что она не понимала, как опасно стало в Москве — когда каждый день стреляют, когда на улицах больше бандитов, чем ментов, когда даже воздух пропитан страхом и кровью. Злился, что звонил ей весь день, как школьник, а она не брала трубку, куражась с кем-то в Москве. Он чувствовал себя униженным и не мог понять, почему это чувство было таким острым — не продохнуть. Щелкнул замок, и в проеме появился конвойный. Молодой пацан с прыщавым лицом, в слишком большой фуражке. — Все, барышня. На выход. Лика вздрогнула, посмотрев на Алика взглядом, в котором смешались страх, отчаяние и что-то еще, что он так и не научился понимать. В следующее мгновение она бросилась к нему, обвила его шею руками и поцеловала — крепко, отчаянно, так, будто вырывала у него прощение. Алик остался недвижим. Его руки остались на коленях, пальцы сжались в кулак. Он не обнял ее в ответ, только чуть склонил голову, чтобы ее волосы не щекотали лицо. Губы его дрогнули, но он не ответил на поцелуй. Конвоир нетерпеливо кашлянул. — Ну, давай-давай, поцеловались — и хватит. Лика отстранилась, ее глаза блестели — то ли от непролитых слез, то ли от злости. Она провела ладонью по его щеке и резко развернулась, стуча каблуками по бетонному полу. Алик остался один. Наступил вечер. Ключ повернулся в замке, и дверь камеры снова отворилась. Слабый свет коридорной лампы выхватил из полумрака фигуру всё того же прыщавого конвоира. — Волков, на выход, — бросил он. Алик встал, на секунду задержал взгляд на пустых нарах, где ещё чувствовался запах сладких духов, и вышел в коридор. Знакомый маршрут: скрипучий линолеум, облупленные стены, вонь мокрой тряпки и дешевого табака. Пацан-конвойный небрежно ткнул его в спину, пытаясь самоутвердиться. — Быстрее. Кабинет Серебровского встретил запахом крепкого кофе. У Алика аж желудок свело от того, как сильно захотелось выпить хорошего кофе после той бурды, что ему давали в камере. В кабинете было на удивление чисто: со стола исчезла вчерашняя кипа бумаг, только одна папка осталась на самом видном месте. На ней — его фамилия, выведенная чужой, аккуратной рукой. — Проходи, Волков, — произнёс Серебровский спокойно, даже вежливо. — Садись. Алик молча опустился на стул. За окном проползали серые, облезлые трамваи, в стекле отражался его профиль — упрямый, с тенью усталости под глазами. — Слушай, ты мне скажи по-человечески: афганцы устроили этот бардак или нет? — голос его был тих, почти ласков, но Алик знал: это только начало давления. — Ты же умный парень, не хочешь, чтобы всё стало хуже, правда? Алик усмехнулся, покачал головой. — Да чего рассказывать? Я, может, просто мимо проходил, пирожки ел. Он склонился вперёд, глядя Серебровскому прямо в глаза, — иронично, почти нагло. — Кстати, пирожки у них дрянь. Может, в протокол добавите? Серебровский даже не дрогнул. В его глазах не мелькнуло ни раздражения, ни усталости. — Ты можешь сколько угодно ёрничать, Волков. Я не ищу легких путей. Мне не нужны показания для галочки. Мне нужна правда. Он сделал паузу, будто ждал, что Алик сдастся. — Я не закрываю дела ради статистики. Но если ты был на месте преступления и совершал противоправные действия — ты отвечаешь. Таков порядок. Алик пожал плечами, делая вид, что ему скучно. — Ага, как в армии. Только в армии хоть чай разливали, а у вас — одни разговоры. — Где Вольский? — вдруг спросил Серебровский, будто читая мысли. — Ты ведь в курсе, что он сбежал. Он не угрожал, просто констатировал факт. Сердце пропустило удар: молодец, Витек, смог удрать. Алик скривился, изобразив удивление. — А вы что, его потеряли? Ну так, может, объявите в розыск? Серебровский аккуратно переложил бумаги. —Если не хочешь говорить — твой выбор. Но пятнадцать суток ты всё равно получишь. Ты — главный подозреваемый. А голубей твоих мы уже отпустили. В конце концов, не они же Зураба грохнули. Он подвинул к Алику протокол. — Подпиши. Алик взял ручку, небрежно расписался. Здесь быковать было не на что. Поднял взгляд, теперь уже без улыбки. — Понятно. С рынком была подстава, чтобы закрыть меня за Зураба. Ну что ж, пятнадцать суток — не срок. Отдохну, книжки почитаю. Он поднял взгляд, снова усмехаясь. — Может, и вам что посоветую почитать. Для развития интеллекта. Серебровский не улыбнулся, только кивнул конвойному. — Уведите. В коридоре к нему подлетел Увар. Рявкнул на конвойного, чтобы тот отошел. Мальчишка тут же отбежал к окну, покраснев, как помидор. — Ну что, Волче, держишься? — спросил старый кореш. — Держусь, — коротко ответил Алик, кивая. Увар быстро огляделся, будто опасался лишних ушей. — С рынком менты специально все провернули — чтобы тебя закрыть по делу Зураба. У них с черножопыми договоренность была: они торгашей покошмарят, ну так, слегка, чтобы без тяжких телесных, а Дмитрич потом вашим позвонит, позовёт на помощь. Он понизил голос. — Через Серёгу из ОБХСС пробивали, кто давит на Серебровского. Там люди серьёзные. Зураб-джан с кем попало не корешился. Земля ему пухом, блядь. — Да понял я, что это подстава. Тут к бабке не ходи. Увар шагнул ближе. — Адвоката тебе надо. Пацаны, Гришка и Марат, завтра пробьют, к кому можно сунутся. А ты держись, мужик, никаких маляв не подписывай. Мы своих не бросаем, помнишь свой же постулат? Алик улыбнулся. — Конечно, помню. За стеной послышался хриплый кашель соседа, кто-то крикнул «Помяните, суки!» и тут же все стихло. Алик заложил руки за голову и откинулся на тощую подушку. Время в камере текло отвратительно медленно. Лязгнул засов. — Волков, на выход! — конвойный стоял в проеме, постукивая дубинкой о ладонь. Алик медленно поднялся, чувствуя, как в голове мелькнула мысль: «Уже?». Он помнил слова Увара — адвокат придёт только завтра. Почему сейчас? — Куда? — спросил он. — Побеседовать с тобой хотят, — коротко ответил конвойный. Вели не в кабинет следователя, а куда-то глубже, в подвал, через темный сырой коридор. «Пресс-хата», — понял Алик. Дверь открылась. За столом за столом сидел майор с лицом, на котором читалась усталость. Рядом — верзила в штатском, явно не местный. — Садись, Волков, — майор кивнул на стул. Алик сел, не сопротивляясь. — Мне тут птичка напела, что ты сотрудничать не хочешь, под дурачка решил закосить, — майор нехорошо осклабился. — Ты же умный пацан, Алик. Зачем тебе срок? Подпишешь чистосердечное — и все, отделаешься малым. — Я Зураба не трогал, — твёрдо ответил Алик. «Гражданский» усмехнулся, достал папку и швырнул ее на стол. — Вот показания троих человек. Все говорят, что ты заказал грузина. У вас с ним давние разборки, так? — Показания кого? Торгашей с рынка? Их ваши же запугали, они что угодно подпишут! — А у нас ещё один свидетель есть. — Кто? — Ранее судимый гражданин Катков Игорь Германович. В блатном мире известен под кличкой Кот. У Алика застучало в висках. То, что Кот ссучился, для него было не новостью. Но то, что бывший друг решил свидетельствовать против него и откровенно врать… От этого знания стало погано на душе. — И че он вам напел? — спросил Алик, проглотив рвущийся мат. — Ты, Волков, думал, тебя тут просто так, по кайфу держат? — верзила в штатском хмыкнул, проигнорировав его вопрос. — Ты же не лох, должен понимать — тут или ты нам помогаешь, или мы тебя похороним. — А что, для меня уже приговор готов? — Алик усмехнулся. — Это дело времени, — хмыкнул майор. — Ну конечно, кто бы сомневался. Ты мне, майор, про Каткова расскажи лучше. Че он против меня имеет? «Гражданский» достал листок с подписью. — Вот его признание. Ознакомься. Алик с отвращением взял бумагу. Катков не пожалел для него черной краски. Свою идею прессануть коммерса выдал за его. Соврал про время, когда он выехал в Тулу. Говорил, Алик ему сам хвастался, что хотел убрать Зураба. — Полная чушь. Я хочу очную ставку с Котом. — Не получится, — майор вернул бумагу в папку. — Вчера его нашли с пулей в башке. — Ну, конечно, — проговорил он, — кто бы сомневался. Ведь это так удобно. — Так, мне это надоело. Подпишешь чистосердечное по Зурабу — и будешь чалится на нормальной зоне. Общий режим, камера на десять человек. Через несколько лет — УДО. Если доживешь. Алик посмотрел на бумагу. — Намек понят. Подпишешь — сдохнешь на зоне. Не подпишешь — сдохнешь здесь. Так? Дверь внезапно распахнулась. — Товарищ майор, тут срочно... К вам пришли, — охранник нервно дернул головой. Майор нахмурился и вышел. Верзила остался. — Решай, Волков. У тебя пять минут. Алик посмотрел на потолок. Где-то там, за решетками, были Витек, Гришка, пацаны. Увар. Надя с семьей. И Лика… «Мы своих не бросаем.» Он медленно разорвал лист и твердо ответил: — Идите нахуй.