Шёпот камня

      Юноша ещё раз дотронулся кончиками пальцев до лежащего перед ним плоского, сухого камня. Провёл рукой по его шероховатой поверхности и поднёс поближе к лицу, чтобы лучше разглядеть оставшийся на ткани перчатки едва заметный, тёмно-бурый отпечаток. Обнаруженное им только что на камне пятно появилось не меньше пары дней назад, а, может, и раньше, и уже почти полностью высохло на солнце, но сомнений не оставалось — то была человеческая кровь.       Налмир опустился на одно колено перед валуном и принялся внимательно осматривать траву и песок вокруг в поисках каких-нибудь прочих следов — других пятен или чего-то ещё подозрительного не оказалось. Вновь поднявшись на ноги, он медленно начал обходить узкую прибрежную полосу, сплошь заросшую кустарниками и усыпанную осколками, разбитых мощными потоками воды скал. Всего в нескольких шагах от него плескался неукрощённый людьми Андуин: слишком крутой и обрывистый берег, оцепленный со всех сторон глубокими пещерами, не позволял возводить никаких зданий, а на землях вокруг, сухих и песчаных, могли прижиться лишь бурьян или неприхотливый лозняк.       Пристальный взор гвардейца, которым он продолжал исследовать лужайку, упал на сверкнувший в траве предмет. Налмир быстро нагнулся и поднял его с земли. В руках юноши оказались две скрепленные между собой белые раковины, подвешенные на тонком шнурке с оборванным на конце узлом. Осмотрев находку, он обеспокоенно нахмурился и спрятал её в карман туники. Теперь он заметил, что трава вокруг уроненного медальона в нескольких местах выглядела примятой, так, как если бы на ней лежало что-то громоздкое или тяжелое.       Пройдя ещё несколько шагов по направлению к Андуину, Налмир уткнулся в гряду огромных валунов, за которыми начинался отвесный спуск к реке. Утерев со лба выступивший от волнения пот, он стал тщательно осматривать каждый камень, ощупывая налипший со всех сторон мягкий, густой мох. Скалы вздымались высоко над землёй, некоторые и вовсе достигали высоты человеческого роста, и Налмиру пришлось потратить не меньше часа, прежде чем его старания увенчались успехом — один из валунов заметно выделялся среди своих молчаливых собратьев: он выглядел точно вывернутым наружу, и в отличие от остальных не был покрыт растущим повсюду мхом.       Юноша попытался сдвинуть его в сторону, даже просунул в узкую щель кончик клинка и надавил на эфес, надеясь использовать нож как рычаг, однако его сил оказалось недостаточно — камень не желал поддаваться. Только стерев руки почти до крови и едва не сломав лезвие, Налмир понял, что в одиночку ему не справиться. С досадой сплюнув, он спрятал кинжал в ножны и спрыгнул обратно на землю. Глубоко вдохнув, попытался успокоить учащенно бившееся сердце, а когда ему это удалось, задумался над тем, как поступить дальше.        Было ясно, что на берегу реки приключилось нечто странное, а найденный медальон и камень скрывали в себе какую-то загадку. Конечно, следовало бы рассказать о произошедшем лорду Фарамиру, однако, едва подумав об этом, юноша горько усмехнулся собственным мыслям. Станет ли командир его слушать? Ведь после недавно случившихся событий их отношения полностью переменились и отнюдь не в лучшую сторону.       Узнав историю гибели своей возлюбленной, Налмир не сумел смириться с тем, чтобы виновный в её смерти человек продолжил жить, а лорд Фарамир не смог принять, что его подопечный превратился в убийцу. Вернувшись из родного Бельфаласа, Налмир сделал всё, чтобы скрыть от своего командира настоящие цели поездки, однако правда очень быстро всплыла наружу, и ему ничего не оставалось, кроме как признаться в содеянном.       В те дни ослеплённый жаждой мести и не думавший ни о чем более, Налмир готов был ко всякому исходу. Он даже уверился, что наместник Гондора, не желая оставлять в гвардии убийцу, отдаст его под суд, однако лорд Фарамир поступил иначе. Страшная тайна прошлого так и осталась между ними, а князь Итилиэна сказал юноше, что теперь ему придётся возвращать его доверие. На том всё и закончилось. С того момента командир почти не общался с ним, не интересовался его делами, не учил стрелять из лука, как было раньше. Поначалу Налмир надеялся на скорое прощение, но шло время, а холодность лорда Фарамира оставалась неизменной. Юноша вновь и вновь давал себе обещание заговорить с ним первым, однако всякий раз ему не хватало смелости, и он лишь злился на собственное малодушие.       Размеренная жизнь гвардии Налмиру резко опостылела, и он всё чаще нарушал правила, порой по растерянности, а иногда и вовсе намеренно, быть может, даже втайне от себя самого надеясь таким образом привлечь внимание князя. Но вместо этого юноша вечно сталкивался с растущим недовольством Берегонда, да с молчаливым укором других солдат, когда возвращался в казарму после ночного караула, куда в наказание за непослушание отправлял его начальник Белого Отряда.       Налмир вышел обратно на тропу, где оставил пастись свою лошадь. Прежде чем сесть в седло, он кинул взгляд на стоящее в зените солнце и негромко выругался. Увлекшись исследованием загадочных следов на берегу, он снова опаздывал в казарму, а, значит, ему опять следовало ожидать выволочки от Берегонда. Если только не удастся вернуться в корпус до того, как бдительный начальник Белого Отряда обнаружит его отсутствие. А там, быть может, ему удастся добиться встречи с князем и всё рассказать. С этими мыслями юноша подобрал повод и пришпорил коня, пустив его галопом по дороге, ведущей в замок Эмин Арнен.       Молодой жеребец, в жилах которого текла кровь ретивого Янтаря, доставил своего всадника в город быстрее ветра. Однако же пройти через ворота крепости не замеченным и тайком вернуться в казарму у Налмира не получилось. Едва миновав пост дежурившей на входе стражи и спустившись во внутренний двор, он сразу же наткнулся на замершего в дверях жилого корпуса Берегонда. Старый следопыт стоял в проходе, опираясь спиной о косяк и сложив на груди руки. Вся его поза и суровое выражение лица отчётливо давали понять, что стоит он здесь уже достаточно давно, поджидая загулявшего солдата, и последнему вряд ли придётся надеяться на снисхождение или прощение.       — Доброго тебе дня, Берегонд, — поклонился военачальнику Налмир, найдя в себе силы, несмотря на щекотливость ситуации, оставаться спокойным.       — По-твоему он в самом деле добрый? — Берегонд отстранился от дверей и подступил к своему подопечному на шаг. — Ты опоздал больше чем на два часа, Налмир. Ты, конечно, сейчас придумаешь тысячу отговорок, чтобы извинить свой проступок, а мне останется только удивляться, есть ли пределы твоей наглости. Ты забыл, где находишься? Гвардия Итилиэна не таверна, куда можно приходить и уходить, когда тебе заблагорассудится.       Налмир посмотрел в лицо справедливо рассерженного наставника и глубоко вздохнул. Сейчас он не имел ни малейшего желания препираться или оправдываться, да и возразить ему на порицание Берегонда было откровенно нечего.       — Не будет никаких отговорок, Берегонд. Я виноват. Только прошу тебя, не пускайся в свои излюбленные нравоучения о моём бесстыдстве — нового я о себе ничего не узнаю. Лучше скажи сразу, каково моё наказание. Что мне нужно сделать: заступить в ночной караул или, может, перечистить всё оружие в казарме? Говори уже скорее и отпусти меня.       — Прежде всего перестань мне дерзить, — резко одёрнул его Берегонд. — По тебе давно карцер плачет, которым со дня основания крепости никогда не пользовались. Какой позор для гвардейца Итилиэна!       — Карцер, так карцер, — пожал плечами Налмир нимало не впечатленный словами Берегонда.       Он видел, как его наставник осуждающе покачал головой. Разумеется, начальник Белого Отряда был недоволен распущенностью своего солдата и его безответственным отношением к воинскому долгу. Однако же, Берегонду хватило выдержки не давать волю своему гневу и больше ничего не говорить по поводу его проступка, за что Налмир был безмерно ему благодарен. Сегодня выслушивать его традиционную многословную отповедь ему бы просто-напросто не хватило терпенья.       — Что с тобой происходит? — гораздо мягче спросил Берегонд, указывая взглядом на скамью и предлагая присесть. — Ты никогда не отличался кротким нравом, но после возвращения из Бельфаласа с тобой совершенно невозможно совладать. Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы тебя выгнали из гвардии?       Налмир устало опустился на нагретый осенним солнцем камень и облокотился спиной о стену казармы. Взгляд его рассеянно блуждал по белым плитам пустынного в этот час двора.       — Может, так оно и лучше, Берегонд. Решение вернуть меня в Эмин Арнен было ошибкой со стороны лорда Фарамира. Да и мне не стоило соглашаться.       — И что ты будешь делать, оказавшись за воротами?       — Жил же я как-то раньше, вот и теперь не пропаду.       — Значит, ты по-прежнему предпочитаешь самый простой выход — бежать от трудностей вместо того, чтобы прямо смотреть им в глаза? Разве этому учили тебя в гвардии Итилиэна?       — Ты же не слепой, всё сам видишь…       Берегонд устало потёр изборождённый глубокими морщинами лоб:       — Каждый раз я убеждаюсь, как тяжело вести с тобой разговоры, Налмир. Сломаешь одну стену твоего упрямства, как на её месте вырастает новая. Но ты всё же послушай меня внимательно: чем бы ты не рассердил командира, я давно его знаю, и могу с уверенностью сказать — прощать он умеет. Только ты вместо того, чтобы заслужить его прощение, напротив, делаешь всё, чтобы разозлить его ещё больше.       — Лорд Фарамир во мне разочаровался, — с обреченностью в голосе ответил Налмир. — Я подвёл его, потерял доверие. Командир и говорить со мной лишний раз не хочет, а мне проще будет не видеть его вовсе, чем постоянно читать пренебрежение во взгляде. Я понимаю, что он держит меня в гвардии Итилиэна лишь из-за своего великодушия.       — И потому ты решил вести себя так, чтобы у него не осталось сомнений в том, что ты неблагодарный и бессовестный человек, недостойный его милости? Это же чистой воды ребячество, которым ты делаешь себе ещё хуже.       — Во всяком случае ни у лорда Фарамира, ни у кого-либо другого не останется сомнений в справедливости подобного решения. И благородство его не пострадает.       — Дурак ты, парень, — не выдержал Берегонд. — Командир любит тебя, как родного. Неужели ты этого не видишь?       Налмир горько усмехнулся его словам:       — Любит? — недоверчиво переспросил он. — Скорее уж, он меня жалеет.       — А чего тебя жалеть? — повысив голос, осадил юношу Берегонд. — Да, за свою недолгую жизнь ты успел хлебнуть горя, но разве после, ты не встречал людей, которые смогли тебя понять и относились к тебе по-доброму? Никто в этих стенах не напоминал тебе о твоём прошлом, не хотел тебе зла. Ты сам себя жалеешь куда больше других. Если ты провинился перед командиром, найди в себе силы с ним объясниться, попросить прощения и сделай всё, чтобы больше никогда не повторять старых ошибок. А если не можешь взять себя в руки, тогда, в самом деле, собирайся и уходи на все четыре стороны, а там живи как знаешь. Довольно уж с тобой возились.       Налмир склонил голову под градом обрушившихся на него обвинений, чувствуя на себе выжидающий взгляд собеседника, который явно рассчитывал, что его справедливые внушения возымеют хоть какое-то действие. Наверное, Берегонд надеялся на извинения с его стороны или обещание исправиться, однако Налмир не хотел брать на себя обязательств, в выполнении которых, он не был уверен.       — Прежде чем ты отправишь меня в карцер, можно задать тебе один вопрос, Берегонд?       — Задавай уже.       — Не приходило ли в последнее время сведений о разбойниках или лихих людях в окрестностях Эмин Арнен? Может, были случаи ограбления на дороге или в деревнях на берегу Андуина?       Не ожидавший такого поворота разговора, Берегонд удивлённо приподнял брови:       — Ни о чём подобном мне неизвестно. В Итилиэне люди живут мирно.       — Я видел кровь на камнях на побережье Андуина к югу от города. И очень странные следы рядом. Поэтому и спросил про разбойников.       Берегонд несколько секунд внимательно всматривался в лицо своего собеседника, затем быстро встал на ноги и жестом велел ему также подниматься:       — Нет никаких разбойников, парень. У тебя, видимо, от безделья воображение разыгралось.       — А если там произошло убийство? — продолжал настаивал Налмир. — Кровь была человеческая, мне не почудилось.       — Хватит морочить мне голову, — досадливо поморщился Берегонд, вероятно, порядком устав от бессмысленной болтовни. — Знаю я тебя, чего только не придумаешь, чтобы избежать наказания.       Он опустил свою тяжёлую руку ему на плечо и настойчиво подтолкнул в сторону белой башни, одиноко высившейся в дальнем углу двора. Налмир попробовал высвободиться из его стального захвата, но тщетно — в ответ Берегонд лишь крепче стиснул пальцы, явно давая понять, что все разговоры закончились.       — Клянусь, я говорю правду, — поняв бесплодность своих усилий, Налмир перестал вырываться. — Не хочешь меня слушать — не надо. Но передай хотя бы мои слова командиру.       — Шагай живее, — Берегонд, казалось, пропустил его призыв мимо ушей. — Посидишь взаперти, подумаешь. Может, ума, наконец, наберешься.       — Ладно, отпусти меня, я сам пойду, — Налмир недовольно передёрнул плечом, когда Берегонд, наконец, убрал от него свою ладонь.       Украдкой он сунул руку в карман туники и, нащупав в нём найденный на берегу реки медальон, немного успокоился. Во всяком случае, будет, что предъявить лорду Фарамиру, если ему всё же удастся встретиться с ним с глазу на глаз.