Время бесстыдства

Большой черный волк выходит на заснеженную опушку. Поднимает уши, прислушивается, оглядывает лес зоркими синими глазами. Вроде все спокойно. Едва слышно потрескивают от мороза ветки деревьев. Верхушки елей застыли в темном вечернем небе. Из деревни за лесом тянет дымом жарко натопленных печей. В такой мороз люди сидят по домам, редкий смельчак отважится высунуть нос на улицу — не ровен час, побелеет и отвалится. Волк вздыхает. Вечное наказание оборотней: стоит скинуть волчью шкуру, обратившись в человека, и кожу мгновенно обжигает холод. Охотничий домик недалеко, но камин в нем не топлен. Пока дрова разгорятся, и воздух потеплеет, пройдет немало времени. К тому же разжигать огонь небезопасно. Волку не страшны люди, их ловушки и оружие, но вид близкого огня приводит его в панику. Ему не по себе от пламени, даже когда он существует в том, другом, виде. Горящие в камине дрова, излучающие тепло — безусловное благо, но держаться от них лучше подальше. Он и сам не может объяснить, откуда взялся этот ужас. Так было всегда, и чем он становится старше, тем больше опасается. Зверя из души не вытравишь. До замка добираться значительно дольше, да и что хорошего в замке? Мрачные темные залы, сквозняки и отражающееся от стен пустых коридоров эхо. Можно было бы нанять слуг, привести дом в приличное состояние, купить большие пушистые ковры и дорогую мебель, но зачем? Терпеть любопытные взгляды, прислушиваться к шепоту за спиной, притворяться человеком глупо и утомительно. Хоть и говорят, что новый кардинал Альгерты добр и благостен, неизвестно, чего от него ожидать. Его предшественник не брезговал аутодафе. Ему было все равно, вэл ты или простой смертный. Любое подозрение в колдовстве тщательно рассматривалось и приводило, как правило, на костер. Невинное ведовство каралось смертью, что уж говорить о настоящих оборотнях? Именно поэтому он, синеглазый волк, не терпит в своем доме посторонних и сторонится людей. Зверь снова вздыхает. Он давно привык к одиночеству, и все же… Дался ему этот мальчишка. Ничего особенного в нем вроде не было, тем более в семилетнем возрасте, когда благородный вэл Эдмон, человек-волк, впервые повстречал его. Мальчик как мальчик. Красивый, конечно, но Эдмон никогда не придавал внешности большого значения. Что-то другое его привлекло. Возможно, запах. Мелкий поганец пах просто невероятно: смесью дыма, белых лилий и сока красных, с легкой горчинкой яблок. Именно запах заставил Эдмона позабыть об осторожности и следовать за мальчишкой из деревни вверх по холму до самого замка. Вэл тогда еще удивился: кто позволил ребенку разгуливать одному в непосредственной близости от дома сеньора, тем более, что слухи об этом месте ходили всякие и, как правило, нехорошие. Позже сообразил — мальчик и есть сеньор. Потому и шел беспечно, не оглядываясь, не опасаясь ничего. На следующий день положение мальчишки подтвердилось в полной мере. Эдмон увидел его на площади перед церковью. Это можно было бы назвать случайностью, не думай он о ребенке всю ночь. Даже поспать толком не удалось. Проклятый запах бередил душу, кружил голову, заставлял метаться на мягкой хвойной подстилке волчьего логова. Обратившись утром в человека, вэл почувствовал себя лучше — все-таки люди не так остро реагируют на запахи, но одержимость никуда не делась. Мелкий не помышлял посетить службу, напротив, повернувшись спиной к дому Господнему, спешил в трактир. Что ему там понадобилось? Эдмон зашел следом, присел за стол и стал с интересом наблюдать. Мальчик, ни мало не смущаясь, подошел прямо к трактирщику, коротко кивнул, ни слова не говоря, и тут же получил от подобострастно кланяющегося хозяина кружку молока. Эдмон чуть не рассмеялся вслух над собственной глупостью. Неужели он и впрямь допускал, что малец станет наливаться виски средь бела дня? Позже, когда молоко было допито, и мальчик засобирался домой, оборотень сам подошел к нему. Не мог не подойти, потому что чертов запах так и манил к себе. Подошел и протянул яблоко, удачно завалявшееся в кармане. Он ожидал чего угодно — робости, испуга, стеснения, радости от угощения, наконец, но только не высокомерно-оценивающего взгляда сверху вниз (как только достающему взрослому до пояса ребенку это удалось?): — Кто вы и что делаете на моей земле? Нахального малолетку следовало бы поставить на место, надрать ему уши или задницу, а лучше и то, и другое, чтобы научился уважительно разговаривать со старшими, но пораженный вэл отчего-то ответил: — Граф Эдмон Энгл к вашим услугам. — Гленн Альгер, — холодно представился мальчишка в ответ и, видимо, сочтя титул дарителя достойным своей царственной особы, взял яблоко, — благодарю. И все. Ни малейшего признака заинтересованности. Эдмон был абсолютно уверен, что мальчик не то что не запомнил его лицо, но даже не разглядел его, будто он был не живым человеком, а стоящей в углу корзинкой с яблоками. Лучшее, что можно было сделать — это послать самовлюбленного гаденыша ко всем чертям, развернуться, уйти и забыть его навсегда. Эдмон и ушел, врожденная гордость вэла не позволила ему выпрашивать внимание, как подачку. Только забыть не смог. Сидя вечером в охотничьем домике, скрытом в непролазной чаще от взора хозяйки этих земель, вэллы Беатрис, глядя в янтарную глубину бокала с виски (ни в коем случае не на огонь в камине), вэл Эдмон Энгл, волк-оборотень, ни к кому не обращаясь, произнес: — Он будет моим. Он будет как я. # — Гленн, — хохочет король, стоя на заснеженной лужайке перед гентеровским загородным дворцом, — Гленн, иди сюда! Мы втроем с хозяином дома сбежали сюда на денек повалять дурака, покататься с гор и поиграть в снежки подальше от скучных вельмож и кардинала, так и норовящего дать мне очередное богоугодное задание. — И не подумаю. Ты в меня снежком кинешь, — я останавливаюсь на верхней ступеньке крыльца, любуясь братом. За последние четыре месяца он еще вырос и раздался в плечах. Пройдет совсем немного времени, и он превзойдет меня в силе. — Ну, Гленн, — канючит Эдуард, — спускайся! — Черта с два! — Ах так, — львенок делает вид, что разгневан, — в таком случае, я, по праву твоего монарха и повелителя, приказываю тебе спуститься! — Повинуюсь моему повелителю, — я одним прыжком слетаю со ступеней, быстро нагибаюсь, зачерпываю снег и леплю снежок, — а я, по праву твоего старшего брата, собираюсь отмутузить тебя как следует! Снежок летит в лицо короля. Он не успевает увернуться и падает назад. Я подбегаю и опускаюсь на колени рядом. Щеки Эдуарда мокры от снега, в глазах плещется обида и… слезы? Господи, неужели я ударил его так сильно? Нежность, сожаление, беспокойство рвутся из груди, пока я дрожащей рукой стираю снег. — Львенок, прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Очень больно? Вместо ответа он вдруг резко валит меня в снег и с торжествующей улыбкой водружается сверху: — Попался! Проси пощады! Он по-мальчишески счастлив, поэтому вместо обвинений в вероломстве я смиренно произношу: — Простите меня, о, сильнейший и могущественнейший монарх. Умоляю, пощадите и даруйте мне жизнь! — Я оставлю тебе жизнь, раз ты просишь, — царственно изрекает Эдуард, не пытаясь, впрочем, слезть с меня, — но взамен желаю получить контрибуцию. Я не успеваю ни пошевелиться, ни ответить, как он наклоняется и целует меня в губы. От неожиданности я дергаюсь, но он лишь сильнее вжимает меня в снег и углубляет поцелуй. Метаться и голосить под королем, как недобитая девственница, я не стану. Это глупо и пошло. К тому же я совсем не испуган, скорее, озадачен. Мгновенно решить, как себя вести, я не могу, но помню, что самые большие глупости совершаются в спешке, и поэтому не делаю ничего. Разве что приоткрываю губы и прислушиваюсь к ощущениям. Определенно не противно. Не ошеломляюще, как с Ветром, и не целомудренно, как с Дэвидом. Эдуард целует настойчиво, но очень нежно и бережно. Это не первый его поцелуй, судя по тому, как уверенно он действует. Мне тепло и приятно, как будто нет ничего естественней и нормальней, чем целоваться с собственным братом, лежа на снегу. Когда он, наконец, отрывается от моих губ, я не устраиваю истерику и не набрасываюсь на него с упреками. Отвожу с его лба растрепавшиеся волосы и легонько усмехаюсь: — Что, львятина, получил свою контрибуцию? Доволен? # Все случилось именно так, как и предсказывал Гентер, к неудовольствию кардинала и моей огромной радости. На следующее утро после нашей первой встречи Эдуард прибыл во дворец Его Высокопреосвященства и потребовал меня к себе. Никакие аргументы и увещевания кардинала о том, что мне надлежит учиться в семинарии (вспомнил, наконец-то) были не в силах переубедить короля. Он, конечно, не отрицал саму необходимость обучения, но был категорически против того, чтобы я вновь оказался на казарменном положении без возможности появляться при дворе. Я сидел на полу в соседней комнате, прижавшись ухом к стене, и с замиранием сердца подслушивал диалог монарха и Дэвида. — Почему вы не хотите отпускать Гленна ко двору, Ваше Высокопреосвященство? — Гленн посвятил себя Богу, Ваше Величество. — По-вашему, Богу угодно, чтобы едва обретшие друг друга братья вновь разлучились? Или вы считаете мой двор вертепом разврата, оказаться в котором набожному человеку — смерти подобно? — Вовсе нет, сир, однако избравшему стезю духовную не пристало проводить время в увеселениях и праздности. Вы можете видеться во время церковных служб, а после беседовать, если на то появится ваше желание. От речей кардинала мне становится дурно. Он хоронит меня заживо. В семинарии я привык много заниматься и готов удвоить усилия, если потребуется. Посещение служб и участие в них обязательно для всех семинаристов. Эти правила игры я принял давно, прекрасно понимая, что иначе священником не станешь. Но быть изолированным от светской жизни, двора, Эдуарда? На такое я не подписывался! Беседовать после службы? Где? В ризнице? На паперти? На скамейке в темном уголке, словно нищие влюбленные? — Ваше Высокопреосвященство, — мягко возражает король («как ему удается держать себя в руках, когда я буквально закипаю от ярости?»), — если я смогу видеться с братом лишь после службы, боюсь, мне самому придется принять сан, так как я буду проводить в церкви большую часть времени. К чему этот спор, Святой Отец? У Гленна множество обязанностей, я это понимаю. Поверьте, у меня они тоже есть, и я не намерен пренебрегать ими или мешать моему брату выполнять свои. Я также понимаю, что у нас обоих могут быть отличные друг от друга интересы, коим мы захотим посвятить часть своего свободного времени. Однако я не вижу причин ограждать Гленна от света. Он ваш преемник и должен быть в курсе всего, что происходит в стране. Кроме того, если я стану избегать его общества, могут поползти неприятные слухи. Например, о том, что я ненавижу своего брата или, не дай Бог, боюсь. «Неплохой ход, львенок», — думаю я. Понять бы только, зачем я понадобился королю. Трудно поверить, что он воспылал ко мне любовью с первого взгляда. Представить, что тринадцатилетний мальчишка ведет тонкую политическую игру, мне тоже сложно. Вероятно, им кто-то управляет. Интересно, кто? Я и сам недавно вышел из детского возраста и не имею ни малейшего опыта ведения интриг. Отчего Эдуард за меня заступается? Ищет союзника? Приманивает потенциального врага, чтобы усыпить его бдительность и ударить в спину? Вряд ли он опасается за свою безопасность, мне нечего ему противопоставить. Задумавшись, я упускаю часть беседы и включаюсь на новой реплике монарха. — Действительно, Ваше Высокопреосвященство, бедному семинаристу не пристало… Я бы расставил акценты иначе: пристало ли Альгеру быть бедным семинаристом? И вообще, стоит ли растягивать учебу в семинарии надолго? Советники все уши мне прожужжали, что старший брат короля, не принявший постриг, представляет угрозу для государства. Я не думаю, что они правы, но формально уладить этот вопрос необходимо. — Обучение в семинарии требуется для вступления в сан, — возражает Дэвид. — Конечно, — соглашается король, — но сан можно принять в более раннем возрасте. Вряд ли Папа Римский отслеживает все постриги в мире. К тому же в разных странах существуют разные традиции, в том числе и церковные, не так ли? — Обучение — это не формальность, Ваше Величество, — стоит на своем кардинал, — Гленну следует получить знания… — А он не может заниматься усерднее? К примеру, чем болтать с семинаристами и отвлекаться на школярские игры, он мог бы учиться дома с помощью приглашенных сильных преподавателей. Любой учитель, хоть монах, хоть мирянин, почтет за честь заниматься с учеником самого кардинала Альгерты. Если успехи Гленна будут велики, он сможет сдать экзамены экстерном, ведь так? — Возможно, вы правы, Ваше Величество, — задумчиво отвечает Дэвид. Должно быть, идея почаще оставлять меня в кардинальском дворце под присмотром кажется ему привлекательной. — И епископский сан ему бы неплохо пораньше получить, — не унимается Эдуард. Вот смешной, я еще не монах, а он уже в епископы меня прочит. — Вашему Величеству известно, что стать епископом возможно лишь после тридцати пяти лет. — А Папа? Он ведь очень молод! Бедный Дэвид, как он еще не рехнулся от настойчивости некоторых царственных львят? — Юлий свят, Ваше Величество. Он единственный, кому удалось достичь Папского престола в столь раннем возрасте. — Что должно произойти, чтобы Гленн стал епископом, скажем, в двадцать-двадцать пять лет? — Чудо, Ваше Величество. Значит, чудо. Кажется, я знаю того, кто умеет творить чудеса. # — Что ты об этом думаешь, Ветер? — спрашиваю я растянувшегося на диване демона, голова которого уютно покоится на моих коленях. В ожидании ужина мы с королем и Гентером разбрелись по комнатам, дабы немного отдохнуть и переодеться. Я не особенно удивился, застав у себя Ветра, скинувшего высокие ботфорты и с ногами забравшегося на диван. — О короле? — он достаточно проницателен, чтобы понять, кого и что я имею в виду. — Именно. — Он в тебя влюблен. Давеча в разговоре с Гентером пел дифирамбы твоей красоте. — Ты говоришь об этом так спокойно? — Почему я должен беспокоиться? — Да потому что… — я совершенно обескуражен. Он признавался мне в любви, а теперь ему все равно? — Наши отношения тут ни причем, — не читает он меня, как же, — это совсем другое. — Какое другое? — Даже если дело дойдет до постели, это будет дружеский секс, не более того. К тому же ты не девица, и нежелательного потомства тебе опасаться нечего. — Как мило, — я стараюсь подвинуться, чтобы убрать его голову с коленей, но он нагло игнорирует мои попытки и устраивается поудобнее, — какой только секс мне не предлагали, и обрядовый, и дружеский. Только нормального у меня ни разу не было. — Это просто политика, Гленн, — мурлычет демон, — нормальный секс у тебя будет, не переживай. Не все сразу. — Слово «инцест» тебе знакомо? — Инцест? Нет, не знакомо. Зато мне знакомы такие слова, как дружба, доверие и братская любовь. — Странно слышать их от тебя. — Почему? — удивляется демон, — ничто человеческое мне не чуждо. Отчего ты разнервничался, дорогой? История знает немало примеров подобных отношений. — Например? — Калигула и Друзилла. — Замечательный пример! Они оба плохо кончили! — Еще бы! Но не из-за того, что любили друг друга, а потому что как дети малые с истинно итальянским темпераментом висли друг у друга на шее, растеряв всякий разум и позабыв о долге перед Римом. Никто и слова бы не сказал, если бы они хоть немного думали об империи, а не подчинили всю свою никчемную жизнь разным непотребствам. — Мы с Эдуардом, к твоему сведению, тоже дети малые. — Он, возможно. Но не ты. — Чем я лучше? — О, ты не лучше, ты гораздо хуже, — Ветер садится и, вопреки жесткости слов, обнимает меня за плечи, — ты, в отличие от него, неискренен, коварен, расчетлив и порой жесток. Но ты умнее, Гленн. Ты умеешь сохранять холодный рассудок там, где это нужно. У тебя темперамент северянина, дорогой, так что в омут страстей ты не бросишься. Разве что со мной… — Можно подумать, на тебе свет клином сошелся. — А разве нет? Демон обхватывает мое лицо ладонями и целует жестко и властно, до крови кусая губы и врываясь языком в рот. Я хочу оттолкнуть его, но тело вмиг становится ватным, и вместо гневного окрика получается только слабый стон. Пытаюсь противиться этой адской смеси боли и наслаждения, но уже знаю, что бой проигран. Ветер резко обрывает поцелуй и, зло блестя глазами, не отнимая рук, требует ответа: — Так сошелся или нет? Мои искусанные губы сами собой тихо шепчут: — Да. — Отлично, с этим разобрались, — Ветер поднимается с дивана и натягивает ботфорты, — а то сил уже нет смотреть, как ты мечешься и лжешь себе. Можешь лгать другим, в конце концов, это будет твоей работой, но себе не смей. Все, мне пора. — Но… — я никак не могу собраться с мыслями. — Нормального секса сегодня не будет. Рано еще, да ты и не заслужил. Давай, налаживай отношения с Эдуардом. Тебе, как будущему кардиналу, это пригодится. Мне некогда, пока! Он привычно растворяется в воздухе. Я только что признался ему в любви. # Волки создают пары на всю жизнь. К волкам Эдмон относился пренебрежительно. Они беспрекословно слушались его, потому что боялись. Для них он был небожителем, высшим существом, обладающим недоступным им разумом. Волчицы годились лишь на то, чтобы не сойти с ума от воздержания. Доставить удовольствие на пару минут, но больше делать с ними было нечего. Ни поговорить, ни привести в дом, тем более, в свет. Они не умели готовить, одеваться, развлечь. Их примитивные ласки не способны были утешить усталое сердце или погасить гнев. Для оборотней найти пару представлялось задачей практически неразрешимой. Их было очень мало, а таких, как Эдмон — и вовсе единицы во всем мире. Высшие оборотни отличались от своих примитивных собратьев тем, что сохраняли человеческий рассудок и в теле волка, а оборачиваться зверем могли по желанию, независимо от фазы луны. Они умели обращать людей в себе подобных через укус, но обращенный не взрослел, не старился и не менялся, сохраняя свой облик неизменным, подобно вампирам, с момента инициации. Именно поэтому негласным законом было запрещено кусать детей — они постепенно сошли бы с ума, приобретая жизненный опыт, но оставаясь в маленьком теле. О таких чудо-крошках ходили леденящие душу легенды, одна ужаснее другой. Никто их уже лет сто как не видел, но память оказалась долговечнее детских тел, давно истлевших в земле. Равных партнеров высшим было не найти, так что оборотни иногда довольствовались вполне обычными земными женщинами, главным образом для того, чтобы оставить потомство. Над этой идеей Эдмон посмеивался, не считая себя настолько уникальным, чтобы непременно увековечить свой образ в наследниках. К тому же, как правило, такие союзы заканчивались катастрофой. Примером тому была семья Эдмона. Его отец, сильнейший оборотень, не найдя пару среди своих, взял красивую девушку из бедного, но благородного рода. Она и не ведала, за кого вышла замуж. Все у них было хорошо, пока не пришла пора родиться наследнику. По официальной версии мать Энгла скончалась в родах, но он был абсолютно уверен, что умерла она от ужаса, произведя на свет черный комочек шерсти о четырех лапах. Дети оборотней при рождении всегда выглядят как звери. Отец утверждал, что кто-то из оборотней нашел любовь всей своей жизни. Ощущение пары возникает внезапно, на ровном месте, помимо воли и, порой, желания оборотня, и длится всю жизнь. В случае взаимной любви оборотень остается счастливым до скончания своих дней, в случае отказа его существование превращается в ад, опять же, навсегда. Правда ни отец, ни тем более Эдмон, ни счастливых союзов себе подобных, ни умирающих от неразделенной страсти волков никогда не видели. Сам Эдмон считал любовь выдумкой экзальтированных девиц и изнывающих от безделия юнцов. Женщины ему не нравились, их доступность наводила скуку, а матримониальные планы — уныние. Все хотели пойти под венец с красивым, богатым и, что совсем уж уникально, молодым вельможей. Эдмона засыпали предложениями зайти в гости (только на чашечку чая, ничего больше!), кокетливыми взглядами из-под по-коровьи длинных полуопущенных ресниц и надушенными платочками, от запаха которых в чувствительном носу сразу щипало и хлюпало. В отличие от того же Гентера, принимать эти знаки внимания невозмутимо Эдмон не умел и пребывал в состоянии непрерывного глухого раздражения. Мужчины нравились больше, но смазливые юноши вели себя ничуть не лучше девушек, а сильные благородные вэлы были либо заняты, либо не желали связываться с нелюдимым властным Эдмоном. Им куда проще было наслаждаться сговорчивыми милыми мальчиками, чем подстраиваться под сложный характер вэла. Эдмон их не винил, он и сам себя порой раздражал: злой, язвительный, чужой среди людей и среди волков. Его не любили вполне закономерно, он прекрасно осознавал, что любить его, в общем-то, не за что, но не стремился завоевать ничью симпатию. И тут случился чертов мальчишка. Двадцатилетний на тот момент Энгл, достаточно взрослый для того, чтобы отдавать себе отчет в происходящем, не впадая в слюнявую патетику романтической привязанности, неделю тайком следил за ним и пришел к неутешительному выводу: отец не лгал. Никто не объяснил Эдмону, что чувствует оборотень, найдя пару, да это и не нужно было. Он свою нашел, будь она неладна. И, поскольку заявить свои права на семилетнего ребенка, обратив его, он не мог, оставалось только ждать, пока мальчик подрастет. Еще лет семь-десять. Легко сказать — десять лет, к тому же, не подходя близко, иначе Энгл боялся не сдержаться и наделать глупостей. Только ждать.