Время бесстыдства

Весь январь и большую часть февраля я занимаюсь, как проклятый, с редкими перерывами на еду и сон. Вашество уступил королю и позволил-таки мне учиться дома и сдавать экзамены досрочно, но больше поблажек делать не стал. Если в науках светских я достиг уровня восемнадцатилетнего, то с богословием дела по-прежнему обстоят не лучшим образом. Я денно и нощно зубрю Катехизис, продираюсь сквозь темный лес христианских догм и многообразие их толкований и с отчаянием осознаю, что ни понять, ни принять их не могу. Накатывающая паника мешает рассуждать здраво, но больше всего меня огорчает отсутствие поддержки. От Вашества внимания не дождешься, он считает досрочный постриг блажью моей и Эдуарда и ведет себя по принципу «захотел — получай». Приглашенные преподаватели, похоже, уверены, что ученику кардинала все по плечу и вместо простых доступных пониманию лекций лезут в теологические дебри. Ветер не появляется. В любом случае было бы странно жаловаться ему на тяготы духовного пути. Помощь приходит внезапно и с наименее ожидаемой стороны. Морозным днем я сижу на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и бездумно смотрю на замерзшую реку. Книга, недавно с размаху брошенная в стену, валяется на полу. Вашество непременно отчитает меня за жестокое обращение с трудами Святых Отцов, но я уже настолько отупел, что в ответ на стук в дверь не спешу покинуть подоконник и не отрываюсь от окна. Отчитает, так отчитает, всё знак внимания. — Гленн, — слышится знакомый голос, — ты здесь? — Джозеф, — неаристократично взвизгиваю я, мгновенно слетая с подоконника и повисая на крепкой шее будущего Великого Инквизитора. — Он самый, — смеется Джозеф, и от его медвежьих объятий у меня трещат кости, — все учишься, бедолага? — Надоело, ненавижу, — выдыхаю я сквозь зубы, не отрываясь от широкой груди друга. — Знакомо. Помнишь, как мы все с ума сходили на последнем курсе? А тебе ведь всю программу за пару месяцев наверстать надо. По-моему, пора прерваться. — Какое «прерваться», Джозеф? Я и так ничего не успеваю. Вот-вот экзамены, а я ни черта не знаю! — Тем более пора, — Джозеф ободряюще хлопает меня по спине, — поедем, развеешься, посмотришь, где я работаю. — Прости, — качаю я головой, — не могу. Учиться надо, да и Вашество не отпустит. — Уже отпустил, — снова смеется Великий, — он мне, собственно, и предложил вытащить тебя на волю. Сам бы я только на минутку смог забежать. — Он вовсе не заинтересован в моих успехах. — Зря ты так, — отзывается Джозеф, — он очень о тебе беспокоится. — Это он тебе сам сказал? — Дурак ты, Гленн. Такое не говорят. У него на лице все написано. — Сам дурак, — слабо огрызаюсь я, — поболтался несколько месяцев среди инквизиторов и мнишь себя знатоком душ. Мы почти не видимся с Дэвидом, а в редкие встречи он читает мне нотации. — Он тебя любит. — Храни тебя Господь от такой любви, Джозеф! — Да что не так? — удивляется он. — Все не так! Он даже не спал со мной ни разу по-человечески! Не то чтобы я был склонен к излишней откровенности, но Джозеф не первый встречный, разочарование в моей душе достигло апогея, а личная жизнь представляется отсутствием таковой. Едва ли будущего Великого можно чем-то смутить, а если до сих пор можно — ничего, пусть закаляет характер и избавляется от излишней стыдливости. Джозеф оказывается не из робких и воспринимает мои откровения невозмутимо. Некоторое время он что-то обдумывает, потом неожиданно выдает: — Лучше бы тебе кого-то найти, Гленн. — В смысле «найти»? Кого найти? — Кого-то, с кем тебе будет легко, и с кем ты сможешь спать. — А Вашество? Мы же любим друг друга! — Боюсь, в чувственном плане тебе с ним ничего не светит, — отвечает Джозеф, — он любит тебя, но тебе вряд ли удастся пробить стену его святости. Целибат и все такое… — Да кто соблюдает этот чертов целибат? Все со всеми спят. Ладно еще с женщинами — это действительно вызывающе, но на отношения между мужчинами церковь закрывает глаза. Кому нужен обет воздержания? Неужели спятивший от неудовлетворенности Святой Отец служит Господу лучше, чем довольный и счастливый? — Именно поэтому, — вздыхает Великий, — Ему служат многие, но лишь единицы становятся святыми. А Вашество канонизируют, кажется, еще при жизни. Он не для тебя, Гленн, ни для кого из смертных. Дэвид принадлежит только Богу. Я знаю, что Джозеф прав, но слышать правду из уст друга вдвойне печально. Все мои тщательно взлелеянные иллюзии разрушил, гад. — Не грусти, — старается приободрить меня друг, — зато он все для тебя сделает. — Я же не ради этого… — Я знаю, Гленн, но иметь влиятельного патрона никому не вредно. — Не ожидал от тебя подобной расчетливости, — усмехаюсь я. — Это не более чем житейская мудрость, дорогой, — шутливо задирает нос Джозеф, но, получив по этому самому носу легкий щелчок, продолжает серьезно, — Дэвид очень помог мне в свое время, и я ему благодарен. — Как твои дела теперь? — Поехали, увидишь. В самом деле, пара часов ничего не решит. Я прекращаю упрямиться, быстро накидываю теплый плащ и, облегченно вздохнув, выхожу из дворца. Мрачное здание Суда Инквизиции поражает своей монументальностью и наводит страх. Я как никогда раньше радуюсь своей принадлежности к миру духовному, позволяющей мне безбоязненно входить под эти зловещие своды. — Не страшно было в первый раз войти сюда? — тихо спрашиваю я Джозефа, не рискуя повысить голос. — Я думаю, всем было страшно, и не только в первый, но и в последующие разы, — отвечает он спокойно, — но, во-первых, человек ко всему привыкает, а во-вторых, я всю жизнь мечтал здесь оказаться. — Да уж, мечта не для слабых духом, — нервно хихикаю я. — Спустимся вниз, — приглашает Джозеф. — В подвалы? — Конечно, не кабинеты же с бумажками тебе показывать. Я хочу малодушно отказаться, но чувство собственного достоинства превозмогает страх, и я как можно более небрежно киваю: — Пойдем. Только смотреть, как ты пытаешь еретиков, я не желаю. Хочу, знаешь ли, сохранить в сердце твой образ с ореолом милосердия и благостности. — Еретиков я не пытаю. Для этого есть специально обученные люди, — успокаивает меня Джозеф, — но на допросах присутствую. Пока мне, как младшему, позволяют только вести протоколы, но это тоже поучительно. Смотрю, слушаю, учусь правильно задавать вопросы… Беседуя таким образом, мы спускаемся в подвал. Джозеф достает из кармана ключ, открывает дверь в большую камеру, уставленную приспособлениями для пыток. — Заходи, Гленн. Я оглядываюсь. Разнообразие пыточных орудий впечатляет, но восторга отчего-то не вызывает. Мне становится неуютно. — Зачем ты привел меня сюда, Джозеф? — Хотел показать тебе кое-что. Он забирается на стол горизонтальной дыбы и хлопает по дереву рядом с собой: — Присаживайся. Я отрицательно качаю головой: — Не хочу. Нехорошие подозрения закрадываются в голову. Джозеф был у Дэвида. Они о чем-то мило беседовали, а после кардинал ни с того ни с сего благословил нас на развлекательную экскурсию в подвалы Инквизиции. Вашество был недоволен мной все последнее время. Решил наказать и заодно дать одному из любимейших учеников попрактиковаться? Вряд ли Джозеф посмел бы ослушаться прямого приказа. Мне становится жарко. Успокойся, Гленн, что за приступ мнительности? Дэвид — твой любимый и наставник, Джозеф — друг. Они никогда бы так не поступили. «Но однажды это уже случилось, — нашептывает драгоценное мое альтер эго, — любимый учитель отдал тебя инквизитору, и никакая любовь ему не помешала». Гоня прочь мысли о возможном вероломстве дорогих людей, я, тем не менее, потихоньку отступаю к двери и, достигнув ее, толкаю плечом. Заперта. Толкаю еще. Конечно, она не откроется, но бессмысленное повторяющееся действие чуть отдаляет подступающую панику. — Плечо разобьешь, — раздается сзади спокойный голос Джозефа, и его сильные руки обхватывают меня. — Пусти, — я пытаюсь вырваться, пинаюсь локтями, ногами, но ничего из этого, конечно, не выходит. Сейчас он оттащит меня к одной из своих чудо-игрушек, и начнется потеха. Я не так боюсь боли, как потерять друга. Если он хоть пальцем меня тронет, мы рассоримся навсегда. — Перестань лягаться, — прикрикивает на меня Джозеф, для убедительности встряхнув, — хватит дергаться, как придурочный! Его слова отрезвляют. Страшно-нестрашно, неважно. Я Альгер и должен вести себя достойно. Я перестаю биться, пытаюсь выровнять дыхание, поворачиваюсь лицом к Джозефу и смотрю ему прямо в глаза. — Что тебе от меня нужно? — Поговорить, — он вдруг резко замолкает на полуслове и хлопает себя по лбу, — Гленн, я идиот! — Свежая новость! Обязательно надо было меня хватать, чтобы ее сообщить? — Прости, — он выглядит искренне огорченным, — я не подумал, что у тебя с подвалами связаны не лучшие воспоминания, а Вашество мне, дураку, не напомнил. — Вы говорили обо мне? — перебиваю я его. — Он беспокоится о тебе, Гленн, — повторяет Джозеф, — говорит, ты замкнулся и перестал доверять людям. — После его методов обучения это не странно, не находишь? — горько отзываюсь я. — Но я-то никогда тебя не обижал, — мягко возражает Джозеф. — А если бы он тебе приказал? — Я бы не стал, — качает головой друг, — даже если бы он приказал, я никогда не сделал бы тебе больно. Я вздыхаю с облегчением: Джозеф говорит искренне. — Тогда зачем мы здесь? — Вашество сказал, что у тебя болит спина, а я знаю отличное средство от этого. И потом, у меня остались семинарские конспекты, довольно толковые. Я мог бы тебе почитать, пока ты лечишься и пояснить, если что не понятно. Я никогда не жаловался Дэвиду на здоровье. Во-первых, был уверен, что ему наплевать, во-вторых, как-то неприлично охать по поводу боли в спине в семнадцать лет. Она и правда побаливала после интенсивных упражнений с Роттгером, должно быть, что-то там повредилось, но сейчас, когда я большую часть дня провожу, скрючившись на подоконнике, боль усилилась. Только откуда об этом известно Вашеству? Наблюдал за мной? Значит ли это, что он до сих пор меня любит? Не позволяя себе надеяться, я с трудом отвлекаюсь от мыслей о кардинале и возвращаюсь к Джозефу. — С каких это пор ты лекарем заделался? Великий краснеет от смущения, но объясняет спокойно: — Мне Роттгер показал. Я и сам порой пользуюсь. — Какой Роттгер? Не может быть, мало ли на свете Роттгеров. Впрочем, находимся мы в стенах Инквизиции, и вероятность того, что речь идет о моем старом знакомом, довольно велика. — Роттгер — Святой Отец из ордена иезуитов. Меня под его начало отдали. Потом расскажу, иначе мы до ночи трепаться будем. Ложись давай, — Джозеф указывает на стол дыбы. — На кой черт? — Смотри, — рассказывает Джозеф, — если человека растянуть, совсем немного, и дать так с часок полежать, боли в спине утихают. Не бойся, я на себе проверял. Назавтра мышцы будут немного ныть, но это с непривычки. Раз десять — и ты другой человек. — Ага, ангел на небесах. — Иди ты, — хмурится друг, — если бы я тебя хотел на небеса отправить, достаточно было бы прихлопнуть одной левой — и все. — Ты прав, о сильнейший, — спорить с Джозефом бесполезно, он говорит истинную правду, но ложиться на дыбу мне до дрожи не хочется, — она хотя бы чистая? Я тут никакую еретическую заразу не подцеплю? — Чистая, для тебя вымыли, — ухмыляется Джозеф. От него не укрывается, что я отчаянно трушу. — Раздеваться надо? — Зачем? — удивляется он, — только плащ и камзол сними, тебе в них неудобно будет. Хотя… (тут он загадочно смотрит на стол, потом на ремни для рук и ног) знаешь, что-то в этом есть. Не с тобой, конечно, дружба — это святое, но определенно в этом что-то есть. — Ты о чем? — Скорей всего о том, о чем ты только что подумал. — Святой Отец!!! — Не ори, Гленн, я не насилую еретиков на дыбе и не получаю удовольствия от страдания других. Знаю, что некоторые так поступают, но это грех, и когда я стану Великим, то постараюсь его искоренить. Но если два человека вместе по доброй воле, отчего бы им не проявить фантазию? — У тебя кто-то есть? — не могу сдержать любопытства я. — Есть, — очень спокойно отвечает Джозеф. — Расскажешь? — Расскажу, — кивает он, мягко укладывая меня на стол и продевая руки в кожаные кольца креплений, — ты всегда был со мной откровенен, да и болтать не станешь. Только сейчас помолчи, пожалуйста, не отвлекай меня. Боюсь затянуть слишком сильно. Кожа у тебя нежная, не дай Бог, синяки останутся. — Экий деликатный. — Заткнись, — бросает Джозеф весомо и коротко, — обижусь. Я тут же захлопываю рот. Обижать его в мои планы не входит, в конце концов, он для меня старается. Джозеф очень медленно поворачивает колесо, мои руки и ноги слегка натягиваются. Это действительно не больно и даже, пожалуй, приятно. Мышцы перестают сопротивляться, расслабляются, на душе становится спокойно. Я в который раз восхищаюсь прозорливостью Вашества, отправившего меня именно к Джозефу. Пусть он не профессиональный лекарь, но я уверен, что его лечение поможет. К тому же никому другому, даже кардиналу, я не позволил бы столь безропотно распоряжаться своим телом. Разве что Ветру. Нет, Ветру тоже бы не позволил. Его поцелуи, от которых слабеют колени — наверняка искусный дьявольский морок. В здравом уме я бы на это никогда не пошел. «О, частенько же тебе приходится быть не в своем уме», — противно хихикает гадкий голос, и я даже головой трясу, чтобы его отогнать. Джозеф всегда уверен в том, что делает. Может быть поэтому рядом с ним не испытываешь неловкости и унизительной беспомощности. Еретики меня, конечно, не поймут, но с таким другом даже на дыбе чувствуешь себя защищенным. — Развлекаетесь, мальчики? — вслед за звуком поворота ключа в скважине и открывающейся двери раздается насмешливый голос. Приподняться, чтобы рассмотреть вошедшего, мне не удается, да в этом и нет нужды. Этот голос я запомнил надолго. — Про плед ты, конечно, забыл, — распекает Джозефа Роттгер, — и стол повыше сделай, ему же неудобно! Джозеф что-то нажимает, головной конец стола немного приподнимается, и инквизитор предстает передо мной во всей красе. Кажется, пренебрегать сутаной давно вошло у него в привычку. Уже знакомые узкие кожаные штаны на этот раз дополняет короткая куртка из волчьего меха и теплые сапоги, тоже отороченные поверху волком. Волосы у Роттгера немного отрасли, а может дело просто в том, что он не стал забирать их в хвост и оставил свободно спадать на плечи. Одну из прядей и поправляет подошедший Джозеф, попутно ворча: — Сколько раз говорил, надень шапку! Не лето на дворе, простудишься! — Опилки не замерзают, — смеется Роттгер в ответ. Больше я не стану спрашивать Джозефа, есть ли у него кто-то, и кто он. Между этими двумя едва ли искры не проскакивают. Я видел нежность в глазах Роттгера, знаю, как светится приязнь в глазах Джозефа, но так они на меня никогда не смотрели. В их взглядах, направленных друг на друга, столько любви, заботы и желания, что я в смущении отворачиваюсь. Не пристало откровенно пялиться на чужое счастье. Мне радостно за них обоих, особенно за Джозефа, наконец-то и у него появился близкий человек, но все-таки странно… Роттгер восхищался моим, с его точки зрения, совершенным телом, но сам выбрал отнюдь не идеального партнера. А ведь выбор, при очевидных достоинствах инквизитора, наверняка был весьма обширным. Будто услышав мои мысли Роттгер обращается к Джозефу: — Там очередной донос принесли, разберись, будь добр, и домой поедем. Я побуду с Гленном. Великий коротко кивает и оставляет нас одних. Первым делом инквизитор подходит к шкафу у стены, достает пушистый плед (не ожидал узреть в подвалах подобную роскошь!) и укутывает меня до подбородка. — Tabula rasa… Как ты? — Ничего. А ты, я вижу, счастлив. Рад за вас. Он кивает: — Джозеф — потрясающий человек. Я сам себе поражаюсь: он младше, неопытней меня, а рядом с ним спокойно, будто за стенами укрепленного замка. Сердишься? — внезапно спрашивает Роттгер. — За что? — Я был увлечен тобой, а теперь… — Глупости, Роттгер, — успокаиваю я его, — ты был добр ко мне. Мы просто нравились друг другу, ты никогда не обещал ждать меня. — Ты был обручен с Альгертой, я знаю. И любил Дэвида. Как у вас? — Никак. Похоже, инквизитор не удивлен. — Ты любишь Джозефа? — решаюсь спросить я. — Люблю, — твердо отвечает он, — Джозеф настоящий, земной, с ним просто и надежно. Нам хорошо вместе. Но я всегда буду помнить о тебе, Гленн, как о недосягаемом чуде. Как о звезде. — В смысле, светит, но не греет? — пытаюсь понизить уровень пафосности я. Честное слово, неловко, когда о тебе такое говорят. Роттгер фыркает: — Ладно, звезда, это я, собственно, к тому, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. И на Джозефа тоже, он ведь твой лучший друг? Приходи к нам в любое время. Только, пожалуйста, не говори ему, что именно я занимался тобой в монастыре. Еще заревнует. Незачем ему знать. — Не скажу, — уверяю я. Действительно, подобная информация спокойствия Великому не прибавит. До прихода Джозефа мы непринужденно беседуем, стараясь обходить стороной прошлое. Вернувшийся друг радуется, что мы подружились, не подозревая о нашем давнем знакомстве, и в пыточной камере Инквизиции, может, впервые с момента ее постройки, воцаряется атмосфера спокойной радости. После они вместе собираются домой и по дороге отвозят меня в кардинальский дворец, пообещав через два дня продолжить процедуры. # Решив не портить остаток дня зубрежкой — все равно до сна осталось не более пары часов — я поднимаюсь в бельэтаж в главную гостиную. Вашество сидит в кресле у камина, читая. Приглядываюсь к книге: разумеется, что-то высокоморальное и заумное. Не допускал же я, в самом деле, что он увлечен любовным романом! Я устраиваюсь в кресле напротив и долго сижу, переводя взгляд с кардинала на огонь и обратно. Тягучая тишина действует на нервы. Мне хочется сделать что-нибудь, поболтать, выпить вина, посмеяться вместе. Не важно, что, лишь бы двигаться. Но я продолжаю сидеть смирно. Вдруг моя неуместная активность оскорбит Его Высокопреосвященство? — Отчего ты вздыхаешь, Гленн? — поднимает глаза Дэвид. — Мне скучно, Ваше Высокопреосвященство, — неожиданно искренне отвечаю я. Честнее было бы сказать «мне скучно с тобой», но этого, пожалуй, делать не стоит. — Я не знаю, как тебя развлечь. Я вообще плохо умею развлекать. — Меня не надо развлекать, Ваше Высокопреосвященство, — поспешно оправдываюсь я, — не стоит беспокоиться. Не обращайте на меня внимание. — Я могу сыграть с тобой в шахматы, — предлагает Дэвид. В ответ я непозволительно громко и долго фыркаю. В шахматы! Ни о чем больше не мечтал, как сидеть все в той же тишине и переставлять фигурки. Не скажу, что я не умею или не люблю играть. В детстве я проводил за доской по нескольку часов. Мне доставляло большое удовольствие расставлять фигуры по-своему, придумывая истории о противостоянии двух армий под предводительством могущественных вождей, их прекрасных королев и всей королевской рати. По сей день я не перестал любить шахматы, но заниматься ими, когда там, в уютном доме, а порой, возможно, в подвалах Инквизиции, двое сплетаются в объятиях, а предмет моего собственного вожделения так близко… Ничего более скучного и представить себе нельзя. — Мне непонятна твоя реакция на вполне простое предложение, — замечает Дэвид недовольно, — если тебе не нравится, предложи что-нибудь, чем бы тебе хотелось заняться. — Мне ничего не нужно, Ваше Высокопреосвященство, — кисло отвечаю я. Не скажешь же ему «не отправиться ли нам в постель, наконец?», — с вашего позволения, я пойду к себе. Он только кивает, опять углубляясь в книгу. Почему все люди как люди, а мне достался образчик добродетели? Какой вид был у Джозефа, когда он вернулся в подвал! Запыхался, словно бежал со всех ног. Может, и правда бежал, боялся оставить свою любовь даже на минуту с другим, пусть и с лучшим другом. Надо будет как-то деликатно дать ему понять, что у него нет причин для ревности. На Роттгера я не претендую. И на Вашество претендовать бесполезно. И на Ветра, ему только палец в рот положи, он всю руку откусит, затащит в свои иные миры, и поминай, как звали. А король вообще мой брат. На кой черт мне, спрашивается, вся эта неземная красота, если ею не с кем поделиться? Как же тоскливо. Куда податься? Неужели опять что-то учить? Самые быстрые решения, как правило, самые удачные. Или самые идиотские. Король открыто говорил, что рад меня видеть при дворе и официально назвал братом. Почему бы не воспользоваться своими привилегиями? Выходить мне не запрещали. Вашество занят. Самое время навестить королевский дворец. Я быстро накидываю плащ. Денег на дорогу у меня нет, просить экипаж у кардинала абсурдно. Ничего, тут недалеко, пешком дойду. # При дворе играют в карты. Мой визит воспринимают как само собой разумеющийся и зовут к столу, но я только отшучиваюсь, дескать, не пристало семинаристу предаваться мирским забавам. На самом деле, играть мне не на что, а позориться перед досточтимыми вэлами не хочется. Эдуарда нигде не видно, так что я опускаюсь на диванчик недалеко от карточного стола, намереваясь понаблюдать за игрой. — За неимением роскоши милорд Гленн решил поразить нас своей святостью, — раздается насмешливый голос. Я поворачиваюсь в недоумении. Кто это у нас такой храбрый? Слева от диванчика стоит красавец Вега в умопомрачительно шикарном костюме и нагло скалится. Стоит признать, бархатный камзол цвета морской волны, отделанный белоснежными жемчужинами, ему очень идет. По сравнению с ним мой скромно-черный выглядит, мягко говоря, бедненько. Но с какой стати он задирает меня? Вроде мы неплохо общались, не припомню, чтобы когда-нибудь ссорились. — Вега, — я приподнимаю бровь, продолжая сидеть (не пристало брату короля вскакивать перед каждым щенком), — чего привязался? — Он клинья к Эдуарду подбивал, — на минуту отрываясь от карт, лениво поясняет Гентер из-за стола, — а с твоим появлением, Гленн, шансы значительно поубавились. Король смотреть на него не хочет, вот он и бесится. — Неправда, — вспыхивает Вега, — Эдуард в меня влюблен! — Серьезно? — издевается Гентер, — а Эдуард об этом знает? Пререкаться с Гентером Вега не решается, слишком многим он ему обязан, поэтому переключает все внимание на меня. Что же ему не живется? Из леса прямо ко двору выполз, наследство получил, титул достойный, внешность — дай Бог каждому — все мало. Теперь еще и Эдуарда ему подавай. При таких запросах не удивительно, что он стал разбойником. — Его Величество добр, вот и подбирает нищих родственников, — бросает мне в лицо Вега. Надо прекращать этот балаган. По законам чести я должен немедленно вызвать его и убить. Однако, в свете моего нынешнего положения и грядущего пострига, могу ли я это сделать? Не выгонят ли меня из семинарии, если история выплывет наружу, а выплывет она обязательно, вокруг море свидетелей. Плакали тогда мои планы на будущее, и все из-за этого красавчика. Разговоры за столом стихают. Конечно, всем интересно, что будет дальше. Я должен быстро решить, что делать. Потерять надежду на алую сутану страшно. Начинать жизнь в Рьяне с позора невозможно. — Закрой рот, Вега. — А иначе что ты мне сделаешь? — входит в раж блондин. Остановиться он, похоже, не может. — А иначе мне придется тебя убить. — Чем? — хохочет он, — ты пальцем убивать меня собрался? Да у тебя даже оружия нет, святоша. Почему, кстати? Его Высокопреосвященство не велит, или ты последний нож продал, чтобы штаны себе купить? От ярости у меня темнеет в глазах. Вега прав: у меня ничего нет. Убегая зимой от обезумевшей Беатрис, я не успел взять из дома даже завалящий кинжал, а Вашеству впоследствии в голову не пришло подарить мне оружие. Даже если бы я попросил его купить мне хоть что-то, вряд ли он бы согласился. Действительно, зачем дворянину с графским титулом возможность защитить себя, если у него на плечах сутана? Предоставим заботу о такой мелочи, как безопасность, Господу нашему. Аминь. Мне нечем драться, но сейчас это не важно. Я готов задушить Вегу голыми руками. Из-за стола поднимается Гентер, но подойти не успевает: между мной и Вегой вклинивается черноволосый синеглазый вэл в строгом черном костюме. Я видел его при дворе в свой первый визит и хотел разузнать о нем, но потом как-то забыл — появились другие проблемы. — Не стоит рисковать саном ради мальчишки, милорд, — говорит мне вэл, почти не размыкая губ, и поворачивается к Веге, — вэлу Альгеру я свой меч предлагать не стану — он слушается только меня. К тому же лицу духовному не пристало участвовать в детских потасовках. Если желаешь сразиться, Вега, я с радостью выступлю за милорда Гленна. Это будет большой честью для меня. Кровь отливает от лица Веги, в глазах плещется ужас. Видать, хорошую репутацию снискал себе синеглазый, если бывший отчаянный разбойник шарахается от него, как черт от ладана. А потом происходит совсем уж невероятное. Вега дрожащими губами изображает улыбку: — Что вы, мы просто дурачимся. Кажется, я был резковат… Вы же простите мою дерзость, вэл Альгер? — и, не дожидаясь ответа, сбегает из гостиной. — Что это было? — в недоумении спрашиваю я. — Струсил, — пожимает плечами вэл и протягивает мне руку, — позвольте представиться, милорд. Граф Эдмон Энгл к вашим услугам.