Время бесстыдства

Уговорить Вегу поучаствовать в фарсе оказалось несложно: за время общения с разбойниками гордость его значительно пообтрепалась, а жадность возросла. Несмотря на полученное наследство, десятком золотых благородный вэл не побрезговал и с честью исполнил роль в задуманной комедии. Дружить с Вегой Энгл не собирался, но юнец мог оказаться полезным. Красавчик с незамутненной моралью совестью с легкостью лгал, убивал и готов был идти по головам во имя высокого положения при дворе. Денег ему было мало — Вега имел серьезные виды на Эдуарда, но будучи мальчиком неглупым, допускал вероятность фиаско и искал пути к отступлению. Роль любовника влиятельного вельможи, конечно, не так завидна, как фаворита короля, но на худой конец и она сгодится. Знатный, фантастически богатый и нелюдимый Энгл знаки внимания Веге, конечно, не оказывал, но и не гнал от себя, как остальных, давая иллюзию надежды на возможные отношения. Так что стоило Эдмону только заикнуться о небольшой услуге для себя, Вега с готовностью бросился помогать. Ссориться с Гленном ему не хотелось — брат короля все-таки, но с учеником кардинала Веге ничего не светило, а с Энглом могло получиться, поэтому вопрос, чью сторону принять, не стоял. К тому же монетки, полученные от графа, так славно звенели в кармане. Никаких иллюзий в отношении Веги Энгл не питал. Корыстная, подлая, но полезная тварь. Его удобно было использовать, однако приближать к себе ни в коем случае не следовало. Небольшая видимость приязни — и довольно с него. Впрочем, у Веги было одно неоспоримое достоинство — он не претендовал на Гленна и поперек дороги не становился. Одной головной болью меньше. Вот Гентер в свое время заставил Энгла понервничать. Удивительно, что епископ, а позже Его Высокопреосвященство кардинал Альгерты, в этом отношении Эдмона не волновал совершенно. Конечно, граф несколько раз тайком проникал в монастырь, собирал сведения и знал, что Гленн находится там под рукой настоятеля. И вроде как последний в мальчишке заинтересован. Но это было не то. Единожды взглянув на Дэвида, Энгл понял — с этой стороны опасность не угрожает. В епископе было слишком мало мирского. Вся широта его души была распахнута в сферы заоблачные, неведомые Энглу. Да он и понимать их не желал. Монашеский подвиг? Чушь! Великой доблести в добровольном отказе от мира, пренебрежении естественными человеческими потребностями, затворничестве и проповедовании заведомо невыполнимых заповедей оборотень не видел. Настоятель был истинным монахом, Энгл это интуитивно знал. Священник весь состоял из света без малейших изъянов, полутонов или спасительной тени. Эдмон допускал, что Дэвид способен любить, но испытывать страсть — вряд ли. Точнее, он никогда не позволит дать страсти волю. Так что пусть заботится о Гленне, Эдмону спокойнее, что тот под присмотром. Гентер, в отличие от Дэвида, был серьезным соперником. Надумай он окрутить мальчишку, неизвестно еще, к чему бы это привело. Обеспокоенный Энгл хотел решить тогда проблему радикально. Гентера необходимо было убить. Но «главный мерзавец Рьяна» оказался дьявольски везуч и практически неуловим. Передвигался в надежной карете, подолгу оставался во дворце. С Гленном наедине, между прочим, оставался, даже Венсан от них съехал. Эдмон сходил с ума от ревности и беспокойства. Он еще раньше почувствовал, что с его парой что-то не так. В тот вечер его словно резко толкнули в грудь, тупая боль мешала дышать. Эдмон решил — почудилось, но уже к утру бросился на поиски. Уверенно идя по запаху, он вскоре оказался в глубокой сырой лощине, увидел сгустки крови на траве и удаляющуюся карету с гербом Гентера, уносящую его мальчика. Тот очевидно был жив, Энгл это чувствовал, но в каком находился состоянии? И чем они потом занимались с Гентером во дворце дни и ночи напролет? Пускать все на самотек оборотень не собирался. Гентер, конечно, красавцем не был, да и добрым нравом не отличался, но, безусловно, являлся мужчиной привлекательным, сильным и интересным. К тому же, скорей всего, не он ранил Гленна, следовательно, пришел ему на помощь, так что мальчишка воспринимает его как спасителя. Гентера просто необходимо было устранить. Нападать днем было опасно. Вечерами Энгл кружил вокруг дворца вэла в надежде подкараулить жертву. Иногда к нему присоединялись несколько молодых волков, самых любопытных и смелых, заглядывающих высшему оборотню в рот в надежде научиться охотиться лучше своих собратьев, а если повезет, заслужить покровительство. Энгл относился к ним с легким пренебрежением, но не прогонял: их возня скрашивала его ожидание. Гентер появился неожиданно и, увы, не один. Присутствие Гленна Энгла поначалу не очень смутило: мальчик жив и здоров, волки его без приказа оборотня не тронут, а разорвать горло Гентеру он помешать все равно бы не смог. Вот только дальше началась чертовщина. Ладно Гленн, не бросившийся, как предполагал Энгл, наутек. В конце концов, отчаянная храбрость мальчишки в попытке защитить Гентера делала ему честь. Хуже другое: за спиной Гленна Эдмон не увидел, но почувствовал Нечто. Не показываясь на глаза, но и не скрывая своего присутствия, Нечто наводило на оборотня первобытный животный ужас, внушая только одно желание — бежать, поджав хвост. Пытаясь совладать с собой, Энгл некоторое время держался, медленно приближаясь к мальчику в робкой надежде отогнать пугающую тьму (видит Бог, трусом он тоже не был), но когда ослепляюще белым пламенем вспыхнула пентаграмма, понял, что бой, не начавшись, проигран. Порыв ветра, ударивший в лицо, превратился в ледяное дыхание демона, сковывающее душу жутким потусторонний холодом. Гленн что-то говорил, наивно полагая, что владеет ситуацией, но Энгл его не слышал. Единственным, что воспринимало его сознание, был не терпящий возражений приказ: «Убирайся!». Сколь бы ни были сильны высшие оборотни, что вся их сила против демона? Эдмон отвел ничего не почувствовавших волков и поспешил прочь. # Благодаря заботе Роттгера и Джозефа грядущий постриг уже не кажется мне кошмаром. Когда конспект читает человек, недавно успешно сдавший экзамены, информация укладывается в голове значительно легче. Джозеф не увязает в дебрях теологических диспутов. В его изложении все становится понятнее и проще. К тому же, я стал лучше соображать и чувствовать себя. Регулярные растягивания на дыбе ставят на место, видимо, все же поврежденные позвонки. День ото дня мне становится легче спуститься со стола. А уж когда Роттгер говорит, что будет в экзаменационной комиссии как представитель Ордена иезуитов — радости моей нет предела, ведь именно от иезуитов чаще всего стоит ждать подвоха. Умные, хитрые — они обведут вокруг пальца кого угодно. Единственную проблему создают естественные потребности моего не в меру чувственного молодого организма, черт бы их побрал. Зря Джозеф намекал на возможности использования дыбы не только в плане пыток и лечения. Порой я отвлекаюсь от вдалбливаемых мне божественных догм и представляю себе… в общем, представляю себе то, что будущему Святому Отцу представлять не стоило бы. Благо, мудрый Роттгер неизменно укрывает меня пледом, видимо, нескромные фантазии юных семинаристов ему знакомы не понаслышке. Руки за головой с надежно зафиксированными запястьями. Натянутое, как струна, тело, жаждущее прикосновения. Кого я жду? Уже не Вашество. Медленно, но неотвратимо на меня нисходит смирение. Любовь Дэвида бесплотна. Похоже, стоит лишь немного пережать, умоляя о несбыточном, и я потеряю даже то, что имею. Его заботу и нежность, понимание и доброту. Да и не пристало Альгеру умолять кого бы то ни было. Не вышло у тебя соблазнить небожителя, смирись, Гленн. Но тогда кого? Очевидно, не Роттгера, Роттгер отныне — табу. Я счастлив за них с Джозефом и дорогу им переходить не собираюсь. Кого? Давай, произнеси уже это, упрямый глупенький мальчик. Добро пожаловать в мышеловку. Будь умницей, зайди внутрь и осторожно прикрой дверь за собой. Не надо ей хлопать! Признайся, все это время ты ждешь Ветра. А отказываешься от него изо всех сил, потому что боишься. За свою никчемную жизнь, хотя тут можно торговаться и выменять долгий земной путь под руку с Альгертой на обещание вечной любви в посмертии. За душу, ведь неизвестно, повредит ли ее любовь к демону. Хотя кому, Бога ради, нужна моя душа? Нет в ней ничего выдающегося. Никто на нее не позарится, ни Господь, ни дьявол. Если следовать логике, Князь Тьмы не станет обрекать на муки в аду возлюбленного своего верного демона. Можно подумать, забот у него больше нет. Дело не в жизни и не в душе. Дело в доверии. Дэвиду я доверяю абсолютно, ну, почти абсолютно, а вот демону… Только с кардиналом мы, по всей видимости, так и не переступим грань учитель — ученик, а предатель-тело жаждет, рвется, просит любви. Демон не дает никаких гарантий: ни любви, ни верности, ни поддержки. Доверять ему абсурдно. Господи, лучше бы вместо темперамента северянина, воспетого Ветром, Ты даровал бы мне толику безрассудства, и я бы не просчитывал вероятности, словно трясущийся над золотом жид, а просто позволил себе любить, безрассудно и пламенно. Осмотрительность, осторожность? Что хорошо для политика, плохо для семнадцатилетнего юноши. — Гленн, — сердито окликает меня Джозеф, кажется, не в первый раз, — ты вообще меня слушаешь? Для кого я читаю? — Прости, Джозеф, я бездарность, — честно отвечаю я, — вечно отвлекаюсь на глупости. Прости. — Знаю я, на какие глупости ты отвлекаешься, — хмыкает Джозеф и вдруг кладет руку поверх пледа на причинное место моих терзаний (упаси Боже, не на голову!). Неловко, но очень приятно. — Джозеф, — ахаю я, — ты что? А Роттгер? — При чем тут Роттгер? — рука великого направлено скользит, ослабляя и усиливая давление, лишая меня возможности ясно соображать, — посильная помощь другу не помеха для наших с ним отношений. Кстати, отчего ты не используешь почаще правую руку? Очень способствует сохранению самообладания, знаешь ли. От прикосновений Джозефа голова идет кругом, но съязвить, хоть и с трудом, между рваными вдохами, получается: — Рукоблудие, Святой Отец, разлагает душу и приводит к безумию, вам ли не знать? — Тогда попробуй левой, — Джозеф стремительно доводит меня до разрядки. Многих усилий, если честно, ему это и не стоит. — Что ты наделал, — несмотря на чувство облегчения и благодарности, ворчу я, — как же я теперь в мокрых штанах домой поеду? — Прикроешь сутаной, никто не заметит, — невозмутимо отвечает Великий, — ты никогда не задумывался, отчего одеяния Святых Отцов такие широкие и длинные? Ты так и не ответил, Гленн. Почему ты сам себе не помогаешь? Среди семинаристов это было в порядке вещей, да и у мирян, думаю, дела обстоят также. Не боишься же ты всерьез обезуметь? — Дело не в этом, Джозеф, — я с наслаждением потираю освобожденные инквизитором затекшие кисти, — я не боюсь безумия и не вижу в этом греха. Просто… — мне не сразу удается подобрать слова, — когда я пытаюсь это делать, мне становится грустно. — Впервые о таком слышу, — не спешит прекращать допрос Джозеф. Воистину инквизитор. Пока душу не вынет, не успокоится. — Понимаешь… Я не особо надеюсь на понимание. У него есть любящая семья, которая ценит его, несмотря на внешнее уродство, а теперь еще и Роттгер. Вряд ли ему знакомо доводящее до отчаяния чувство одиночества, но раз уж он спросил… — Удовлетворяя себя, я словно расписываюсь в собственной абсолютной безнадежности. — Как это? — Будто все разговоры о любви, что мне доводилось слышать — пустое сотрясение воздуха, а я как был один, так и остался. И все свои проблемы, от такой малости, как сиюминутное возбуждение, до глобальных, буду всю жизнь решать сам. Не то чтобы я мечтал свалить их на кого-то, но понимать, что никто тебя по-настоящему не хочет, чертовски неприятно. — Ой ли? — недоверчиво качает головой Великий, — а мне наоборот кажется, что тебя хотят все. — Глупости, Джозеф, никто меня не хочет. Разве что Эдуард непонятные авансы делает, но, во-первых, мы братья, а во-вторых, у него детская дурь не в том месте играет. Вашество тоже не в счет, боюсь, с этим мне предстоит смириться. С остальными я просто дружу: с тобой, с Роттгером, с Гентером, с Энглом. — С «господином Э — Э?»? — озадаченным голосом деревенского простачка перебивает Джозеф. — Чего? — Не «чего», а с кем, Гленн. С Эдмоном Энглом. — А почему «Э — Э?», да еще с такой странной интонацией? — Видишь ли, — Джозеф достает из шкафа бутылку пресловутой наливочки и два стаканчика, наливает по чуть-чуть и протягивает мне один, — Энгл — человек непростой. Говорят, предшественник Вашества его не жаловал, подозревал в чем-то, но доказать ничего не смог. Роттгер считает, что с ним не все чисто. Но, опять же, из пустых подозрений дело не сошьешь. — Чем он не угодил Святой Инквизиции? — Не знаю, я с ним не знаком. Вроде он странный. Есть в нем что-то… — По-моему, он просто интересный. И загадочный. — Вот именно. Слишком уж загадочный. Но он чертовски богат, на хорошем счету у короля, а политику нового кардинала никто пока однозначно не определил. Так что мы наблюдаем. — Политика нового кардинала вполне очевидна. Воистину человек ко всему привыкает. Еще недавно я шарахался от дыбы, а сейчас возлежу на ней, будто патриций, подперев рукой голову и, потягивая густое сладкое вино, рассуждаю о политике. — Его Высокопреосвященство, скорей всего, не станет устраивать охоту на ведьм. Разве что те совсем обнаглеют и начнут пожирать некрещеных младенцев на алтаре кафедрального собора Рьяна. Ты же знаешь, Джозеф, он бесконечно милосерден. — Власть меняет людей, — качает головой Великий, — я бы не загадывал на несколько лет вперед. Думаю, Его Высокопреосвященство может быть весьма жестким. Еще как может, друг, еще как, мне ли не знать. На собственной шкуре прочувствовал его жесткость. Но за Альгерту я спокоен. Можно истязать человека, но со страной кардинал будет обращаться бережно. В этом состоит его великое предназначение и, уверен, он исполнит его с честью. # Никогда еще зима в Альгерте не тянулась так мучительно долго. Март радует жителей Рьяна сугробами по пояс, которые не успевают разгребать, так что горожане передвигаются медленно, будто не вовремя разбуженные медведи-шатуны. Настроение у них сродни невыспавшемуся зверю: люди беспричинно злятся друг на друга, срывая раздражение и накопившуюся за зиму усталость на первом встречном, затевают ненужные споры, переходящие в ссоры, непрерывно кашляют, чихают и жалуются на погоду. Дни стали длиннее, но безжалостный свет, отраженный от снега, слепит глаза и не приносит радости. Даже в королевском дворце наступило затишье. Зимние забавы всем наскучили, а окунуться в летние развлечения не позволяет холод. Отсутствие при дворе положительно сказывается на подготовке к постригу — никто не отвлекает от книг и не соблазняет радостями жизни, но отрицательно влияет на мой и без того не ангельский характер. Однообразие и скука выматывают похуже тяжелой работы, а мелкие, вроде бы незначительные, но ежедневные ограничения, заставляют сжимать зубы в бессильных приступах ярости. Леность и чревоугодие искореняются на корню с рвением, достойным лучшего применения. Мне не позволяют поздно просыпаться, долго гулять и услаждать вкус изысканными яствами. По правде говоря, обжорой или лентяем я никогда не был. Конечно, я, как любой нормальный человек, люблю поваляться утром подольше в постели или съесть воздушное пирожное, но никогда не ставил подобные мелочи во главу стола ни в прямом, ни в переносном смысле этого слова. Этой же зимой, то ли в силу не выветрившегося подросткового упрямства, то ли от перегруженности бесчисленными занятиями, я желаю лишь двух вещей: есть и спать. И если возможность вздремнуть над книгой у меня то и дело появляется, то купить какое-нибудь лакомство в ближайшей лавочке я не могу в силу отсутствия карманных денег. Я по-прежнему бесконечно благодарен Эдуарду за то, что он уговорил Дэвида не отправлять меня в семинарию и позволить учиться дома, но это лишает меня возможности сделать передышку, поболтать с кем-то или подурачиться. Небольшое разнообразие в мое монотонное существование вносят церковные службы, посещение которых строго обязательно. Дэвид время от времени (непозволительно часто для кардинала, на мой взгляд) сам проповедует в соборах Рьяна, коих в столице немало. Я предположил бы, что таким образом он старается повысить свою популярность среди горожан, но, зная Вашество, не удивлюсь, если он по простоте душевной желает быть ближе к народу. Мне нравится прислуживать ему. Кто бы мог подумать, что Альгеру понравится прислуживать? Однако это действительно так. Растворяясь в пламени свечей, звуках органа, в красивом глубоком голосе кардинала, я меньше всего думаю о Господе. В такие моменты я помогаю человеку, которого безмерно люблю и уважаю, а он, в свою очередь, как должное принимает мою помощь. Будто не было унижения и боли, будто мы до сих пор одно неразделимое целое. Я восхищаюсь силой, исходящей от кардинала, восторженными глазами прихожан, взирающих на него. Он мог бы приказать им что угодно, и они с радостью кинулись бы исполнять любой его приказ. Но власть, похоже, не доставляет ему удовольствия. Едва ли он об этом задумывается. Я бы так не смог. Придется приложить массу усилий, чтобы ни одна живая душа не обвинила меня в желании повелевать. Научиться не выдавать эмоций, в любой ситуации сохранять безмятежно-доброжелательное выражение лица. Только в книгах об этом не пишут, к сожалению. Я начинаю понимать, что именно умение контролировать себя Вашество и пытался в меня вбить, но получилось у него плохо. Чуждый лицемерию, он не смог объяснить, для чего это нужно и, скорее всего, просто повторял действия своего наставника. Дэвид изначально не хотел заниматься обучением, я фактически вынудил его, принеся в жертву Альгерте наше совместное счастливое будущее. Говорить об этом поздно, что сделано — то сделано, но факт остается фактом: учиться мне придется на собственном опыте. Дэвид в тонкостях политических игр мне не помощник. — Пора прекращать этот цирк, — Ветер возникает рядом на подоконнике с большой глиняной кружкой, исходящей ароматным паром. Корица, гвоздика, бадьян… не иначе, глинтвейном балуется. В подтверждении моих догадок, демон делает глоток и с удовольствием жмурится, — испанцы добавляют в глинтвейн щепотку острого перца, ты знал? Тогда он согревает вдвойне. Говорят, правда, что это позволяет экономить на качестве вина, так как перец слегка перебивает его аромат, но думаю, это выдумки. — Поделись со страждущим, — протягиваю я руку к кружке. — Еще чего, — он отсаживается подальше, — мне меньше достанется. — Жмот. — Ты к постригу готовишься, — парирует Ветер, — тебе пить нельзя. — Да пошел этот постриг, — злюсь я. — Вот и я говорю, — демон милостиво протягивает мне возникшую из воздуха вторую кружку с умопомрачительно пахнущим напитком, — пора прекращать этот цирк. — В смысле? — Пора сказать Его Высокопреосвященству, что ты готов отдать себя в полное распоряжение Создателя. — Так он меня и послушал. — Привлеки Эдуарда в союзники. У него удивительно хорошо выходит выклянчивать желаемое. — Но я не готов! — Почему? — Я не все выучил! — Ты никогда все не выучишь. Брось, Гленн, — Ветер делает еще глоток и салютует мне кружкой, — в любом ремесле так: ты долго учишься, но когда доходит до практики, тебе объясняют, что все это следует забыть и начать делать иначе. Так, как принято в данном конкретном месте. — Я боюсь провалить экзамен! — Не бойся, я помогу, — демон успокаивающе касается моего плеча. — Ты??? — я неверяще распахиваю глаза. — По-твоему, я не способен? — хитро улыбается Ветер. — Неужели способен? — Почему нет? — Но ты, как бы помягче выразиться, демон. — Не имеет значения, — Ветер допивает глинтвейн и эффектным щелчком растворяет кружку в воздухе, — ни к Нему, ни ко мне ваши ритуалы отношения не имеют, но мы слышим и видим их столь часто, что успели заучить наизусть. Так что обращайся. Я предложил бы тебе выбрать наугад стих из Библии и попросить меня его процитировать с любого места, но нынче не склонен к дешевым эффектам. Придется тебе поверить мне на слово. Загляни на огонек к Эдуарду, пожалуйся еще раз на свою нелегкую долю. Его доброе сердце дрогнет, и вместе вы убедите кардинала дать тебе сан. — Почему именно теперь, Ветер? — А когда? — Должна быть причина, по которой ты меня торопишь. — Причина в том, Гленн, что мне надоело лицезреть твою кислую рожу. Это, право, скучно, милорд. Ты закопался в своих талмудах, будто книжный червь. Пора выбираться на волю. У тебя нездоровый цвет лица, знаешь ли. — Тебе-то что за дело до цвета моего лица? — про «кислую рожу» он зря загнул, обидно все-таки. — Раз уж ты ввязался в эту авантюру, да и я с тобой заодно, нужно извлечь из нее максимальную пользу, а не гробить твое и без того не самое крепкое здоровье, — терпеливо втолковывает Ветер. — Удивительное ты существо, — вздыхаю я, — то убить меня жаждешь, то о здоровье заботишься. Может, ты просто издеваешься, а, Ветер? — Дурак, — бросает демон, мгновенно исчезая, и пустота добавляет его голосом, — поговори с Эдуардом. — Сам дурак, — шепчу я себе под нос и вдруг беспричинно улыбаюсь. Нет, я не дурак, а напрочь непроходимый идиот, раз готов поверить, что демон обо мне заботится. Но я верю.