Время бесстыдства

Ожидаемое событие всегда кажется значительнее, ужаснее или приятнее свершившегося. Пугающий постриг на поверку оказывается вполне рутинным действом, как, впрочем, и предшествующий ему экзамен. Не страшнее, чем таковые в семинарии. Никто не пытается меня запутать, Роттгер более чем благожелателен, Вашество благоразумно молчит, а Ветер… Ветер стоит за левым плечом, подсказывая в нужный момент правильные слова. Справедливости ради стоит отметить, что делать это ему приходится не часто: Джозеф неплохо меня поднатаскал в сфере теологии. Сам обряд пострига намного легче, чем я себе представлял. Конечно, лежать на полу неприятно, но не столь унизительно, как мне казалось раньше. К тому же, все проходит быстро. Раз — и ты монах. Смешно. Кажется, совсем недавно я о таком и не помышлял. — Только прическу испортили, — ворчит Ветер по поводу тонзуры, — хорошо хоть к следующему утру от этого убожества и следа не останется. — Почему? — удивляюсь я. Ходить с круглой лысиной на голове мне не нравится, но я считаю это небольшой платой за возможность подняться к вершинам власти. — Благодаря уникальной способности твоего организма избавляться от дурных знаков, — отвечает Ветер, — но даже если бы таковой не было, я бы сам что-нибудь придумал. — Не нравится видеть меня монахом? — поддразниваю его я. — На твое монашество мне глубоко наплевать, — блефует Ветер. То-то он раньше из-за этого так переживал, чуть волосы на себе не рвал, — я просто терпеть не могу, когда портят что-то красивое. В его руке возникает мраморная статуэтка. Ника, богиня победы, расправила за спиной крылья. Изумительно изящная девичья фигурка задрапирована полупрозрачной тканью и, кажется, вот-вот готова взлететь. Она столь хороша, что ее не портят даже отбитые руки и голова. — Смотри, — Ветер с невозмутимым видом без видимых усилий отламывает мраморные крылышки, — хоть она и хороша собой, отсутствие крыльев не идет ей на пользу. С ними она была совершенством, а так — просто античная плохо сохранившаяся статуя. Все должно быть в гармонии. Испорти одну деталь — пропадет образ в целом. — Отсутствие у нее головы тебя меньше смущает? — Головы? Не замечал, — тянет Ветер, вертя изувеченную фигурку в руках, — зачем нужна голова, если нет крыльев? — Считаешь, крылья важнее? — Конечно, — убежденно говорит Ветер, — голова есть у всех (или почти у всех). Кого этим удивишь? С головой ты всего лишь человек, с крыльями — бог. — У тебя есть крылья, но ты не бог, — возражаю я. — Не бог, но считаю себя таковым, — серьезно отвечает демон. Мне жаль богиню Победы. Мало того, что ей отбили голову, так теперь еще Ветер отломал то немногое, что у нее осталось. Хотя, зная манеру демона «наглядно» выражать свои мысли, я рад, что дело обошлось порчей античной фигурки. Я бы не удивился, если бы он раздобыл какое-нибудь живое крылатое создание, к примеру, эльфа или карликового ангела, и поступил с ним подобным же образом. — У меня тоже нет крыльев, — не без сожаления расписываюсь в собственной посредственности я. — Кто знает, — задумчиво тянет Ветер, глядя куда-то мимо. — Не наблюдал на своем теле подобного артефакта. — Это не всегда очевидно, дорогой, — рассеянно улыбается демон. — Не морочь мне голову. Если ты собираешься изречь банальность вроде «идешь к своей цели — расправляешь крылья за спиной», то, прошу, избавь меня от этой пошлой фигуральности. — Пошлой фигуральности? — Ветер сосредоточивает взгляд на моей скромной персоне, отвлекаясь от разглядывания неведомого, — пошлости я порой обожаю, это необходимая перчинка в вареве серых будней, но фигурально выражаюсь редко. Ты же сам видел — все более чем доходчиво. Каждый постулат подкреплен наглядным примером. — Зануда. — Не дерзи, — беззлобно грозит пальцем демон, — по поводу крыльев я не готов дать тебе полный отчет. Знаю одно — на обычного человека я бы не позарился. И, поверь, я никогда бы не опустился до сравнивания человеческих целей вроде продвижения по службе — ты ведь это имел в виду? — с возможностью летать. — Ты даже не захотел подняться со мной в небо, когда я просил, — мстительно напоминаю я. — Зачем таскать балласт? Хочешь в небо — шевелись сам, — фыркает Ветер, уворачиваясь от летящей в его голову многострадальной статуэтки, брошенной моей меткой рукой. Стремительная в своей бескрылости богиня Победы, не задев демона, врезается в большое настенное зеркало, осыпая все вокруг множеством мелких осколков. — Черт, — ору я, — Ветер, что ты наделал?! — Я?! — картинно удивляется демон и тут же испуганно шепчет — ой, кажется, кардинал идет. Прости, дорогой, нам с Никой давно пора. Засиделись… Дэвида я предсказуемо встречаю в гордом одиночестве среди десятков маленьких острых зеркал, покрывающих роскошный наборный паркет гостиной. Надо же было устроить потасовку в парадных залах! Что мне не сиделось в своих комнатах? — Ваше Высокопреосвященство, — быстро говорю я, не дожидаясь вопросов, — простите, это вышло случайно. — Я не допускаю мысли, что ты пришел сюда бить зеркала специально, Гленн. Но как ты ухитрился? — Я… Жизнь в семинарии учит быстро ориентироваться в ситуации и вдохновенно импровизировать, но тут задача не из легких. Как я мог разбить настенное зеркало и чем? — Я хотел… Беспомощно оглядываюсь и — слава тебе, Господи! — вижу на каминной полке под разбитым зеркалом Библию. — Хотел почитать Евангелие от Марка, нечаянно толкнул подсвечник, и… вот. — Ты не поранился? — беспокоится Дэвид. — Нет, Ваше Высокопреосвященство, — мне стыдно его обманывать, но не рассказывать же правду! — Тут сейчас уберут, — продолжает Вашество, — а пока я хотел бы обсудить с тобой один вопрос. — Да, Святой Отец, — напрягаюсь я. Правы были древние, говоря, что «отсутствие новостей — лучшая новость», — какой именно? — Тебе нужен собственный исповедник. У меня немного отлегает от сердца. Исповедник — это не страшно. — А разве вы не… — Нет, — твердо обрывает меня Дэвид, — я твой учитель. У тебя могут возникнуть вопросы, в том числе связанные с возможным недовольством моими методами обучения. Будет лучше, если ты сможешь их спокойно обсудить с человеком независимым. — Я бы никогда не посмел… — Напрасно. Время от времени стоит излить душу. Желательно, лицу духовному, обладающим жизненным опытом. Мне известно о твоей дружбе с Гентером, но миряне, даже такие сильные и независимые, как он, слишком подвержены влиянию света, а священник, по крайней мере, обязан блюсти тайну исповеди. Для будущего кардинала это важно, Гленн. Стоит беречь свои сокровенные тайны. Даже от друзей. Не могу полностью с ним согласиться. Разумная сдержанность, безусловно, пристала каждому благородному вэлу, но нельзя же никому не доверять! У того же Гентера, а тем более Венсана, есть свои скелеты в шкафу. При желании любого человека можно шантажировать. На то у нас и есть голова на плечах (хоть Ветер и считает ее наличие небольшой заслугой, и работает она не у всех), чтобы правильно выбирать друзей и не рассказывать о себе лишнее кому попало. Нельзя прожить жизнь, не снимая доспехов. С молодыми вэлами, не многим старше меня самого, легко и приятно. Не верю, что они воткнут нож мне в спину. Зачем им? Гентер — особая история. Он мне жизнь спас как-никак. Только стоит ли объяснять это Вашеству? Поймет ли он? Есть ли у него самого друзья? Вроде бы Отец Марк претендовал на эту роль, но где он теперь? С какой легкостью кардинал оставил его в монастыре, не взяв с собой в столицу! Конечно, Полководец — великий лекарь, но неужели других не нашлось? Так ли важно было его присутствие в провинции? — Кого же мне следует избрать исповедником, Ваше Высокопреосвященство? — Ты волен выбирать, Гленн. Указывать в данном случае я тебе не могу. Разве что посоветовать. Отлично. Пусть советует. Откровенничать со Святыми Отцами я не собираюсь, зато не придется рыскать по всему Рьяну в поисках постоянного исповедника. Тем более такого, что удовлетворит взыскательный вкус моего наставника. — Я с радостью последую вашим рекомендациям, Ваше Высокопреосвященство, — фу, как гадко звучит, зато по форме. — Гленн, — окликает меня Дэвид, — голос его ласков как сотню лет назад, когда мы еще не были учеником и учителем, — это хороший священник, очень доброжелательный, открытый, он тебе понравится. Возможно, вы даже подружитесь. Если нет — я не стану настаивать. К тому же, у него есть неоспоримое достоинство: его служанка печет самые восхитительные булочки в Рьяне. — Ее, часом, не Гретой зовут? — невольно улыбаюсь я при воспоминании о доброй тетушке из пряничного домика. — Гретой, — возвращает улыбку Дэвид, — вы знакомы? — Она напоила меня как-то молоком и зазывала в гости к своему хозяину. — Возможно, пришло время принять приглашение. # Кастрат выглядел одновременно устрашающе и жалко. Болезненная худоба и пепельно-серая кожа, обтягивающая кости, не могли скрыть могучее от природы телосложение. То, что этот умирающий от голода человек, больше похожий на гигантскую обезьяну, серьезно и навсегда покалечен, Энгл понял сразу. Дело было не только в крайней степени истощенности. В запахе гиганта не хватало главной составляющей, делающей из мужчины самца. Разумней всего было бы бросить его умирать, а еще лучше — скормить молодняку, но Эдмону стало интересно. Что этот человек делает в лесу? Кто так жестоко с ним обошелся, и главное, кому хватило на это сил? Расспрашивать полутруп смысла не имело, равно как и не представлялось возможным дотащить тяжеленную тушу до ближайшего человеческого жилья. Энгл ограничился тем, что как волк пометил территорию, дабы другим неповадно было соваться, а как человек набросил на находку теплый плащ, да принес воды и хлеба. Долго выхаживать гиганта не пришлось: молодой организм восстанавливался на удивление быстро, достаточно было лишь немного подкормить его. Уже через три дня на вопрос «как твое имя?» недавно умирающий человек, с трудом разлепив губы, довольно внятно ответил: — Ульрих Энтон. # — Отчего вы грустите, милорд? Несмотря на свои почтенные пятьдесят, Отец Доминик, мой исповедник, неизменно вежлив и предпочитает светское обращение. В нем нет ни панибратства, ни подобострастия. Кажется, ему все равно, кто перед ним — вчерашний семинарист или брат Его Величества короля Альгерты. За последние полгода мы с ним очень сблизились. Как-то незаметно мне стало нравиться приходить к нему и разговаривать обо всем на свете. Мы никогда не беседуем в исповедальне через решетку — только с глазу на глаз в маленьком уютном кабинете, а то и вовсе на кухне за чашечкой крепчайшего сладкого тинко с крошечными ягодными пирожками, приготовленными заботливыми руками доброй Греты. Последняя, как вскоре выяснилось, никогда не была ни кухаркой, ни экономкой Святого Отца. Они давным-давно любят друг друга, живут вместе и воспитывают хорошенького, как все детки, родившиеся в счастливой семье, темноволосого ясноглазого мальчишку Найджела. Я, признаться, несколько опешил, когда тот, нимало не смущаясь, влетел к нам в разгар беседы с победным воплем «наконец-то, отец, милорд Гленн к нам пришел!» и забрался священнику на колени. А позже обстоятельно объяснил, что возлагает на меня огромные надежды: — Вы, Святой Отец, как станете кардиналом, обязательно сделайте так, чтобы мама с папой могли пожениться, и мне бы не пришлось считаться сиротой. Я не за себя прошу, не думайте. Это всем детям священников нужно. Мы, конечно, знаем, когда и что надо говорить, но все равно это нечестно: родителей у нас двое, а как будто один. Господь всех любит, ему не жалко. Увы, дать обещание я ему не смог. Пришлось соврать, что надо посоветоваться с Папой Римским. Отец Доминик не стал ругать сына за несдержанность, только улыбнулся, потрепал сорванца по волосам и продолжил беседу. — Отчего вы грустите, милорд? Вашество уехал неделю назад инспектировать северные монастыри. Без него одиноко. С ним тоже одиноко. По возвращении он будет спрашивать о моих успехах на поприще Святого Служения. Своего прихода у меня нет, набираюсь ума-разума у Святых Отцов в разных храмах Рьяна. Похоже, никто пока не решил, что со мной делать. — Я часто теряю то, что мне нравится. Иногда это у меня отнимают, иногда я сам отталкиваю от себя счастье, пусть во имя великих целей, но все равно жалко. Дэвид скоро вернется («я не хочу, чтобы он возвращался»). — Нельзя так говорить. — О чем? — На самом деле вы ждете его возвращения. — Я не сказал, что не жду его. Должно быть, вы читаете мысли, Отец Доминик. — Едва ли я обладаю столь выдающимися способностями. Я всего лишь скромный служитель Господа. — Ваша скромность настолько очаровала Его Высокопреосвященство, что он настоятельно рекомендовал мне избрать вас в качестве исповедника. — Думаю, дело не в скромности. Грета прекрасно готовит, и Его Высокопреосвященство от безмерной любви направил вас поближе к раю чревоугодия. Все мальчики любят сладкое, а вы, милорд, хоть и зоветесь преемником, по сути все еще остаетесь ребенком. Простите, если невольно обидел вас. — Я не обижен. — Это свидетельствует о вашем умении мыслить зрело. Обычно дети обижаются, когда их называют детьми. — Зрело, нечего сказать, — вздыхаю я, — вчера вместо того чтобы отстоять, как положено, службу, я пошел смотреть уродцев в бродячем цирке. — Забавные? — Не то чтобы очень. Мне показалось, они ненастоящие. У кого-то нос длиннющий приклеен, у кого-то — бородавки. Чистой воды надувательство. — Но вы бы не успокоились, пока не убедились бы в этом сами, ведь так? — Вы не слишком строги, как мне кажется. — Вовсе не строг. Я не собираюсь накладывать на вас послушание, что бы вы здесь ни рассказали, — улыбается Отец Доминик и, глядя на мое потрясенное лицо, продолжает, — не вижу в этом большого смысла. В конечном итоге человек всегда сам определяет меру своего наказания. — Разве не Бог? — Господь милостив. Думаю, он всех простит. — И воров, и убийц, и клятвопреступников? — Да. Думаю, да. — В чем же тогда суть Страшного Суда? — Страшный Суд свершается на земле, Гленн. Наша совесть всегда говорит с нами, как бы мы ни старались от нее отмахнуться. Любой из нас понимает, хорошо или дурно поступает, даже если себе в этом не признается. — То есть, я сам должен подсчитать, сколько раз мне стоит произнести Аве или Патер за тот или иной поступок? — В мою задачу не входит учить вас счету. — А что входит? — Выслушать. И, главным образом, научить вас слышать себя и свое сердце. — Как будто Господу есть дело до моего сердца. — Поверьте, Гленн, если Ему до чего-нибудь и есть дело, то именно до сердец человеческих. Ветер, сидящий за дальним концом стола, внимательно слушает, подперев голову рукой. Это не по правилам, ему нечего здесь делать. Ничего святого нет у этого существа. Приперся в дом к священнику, подслушивает беседу, хорошо хоть не зубоскалит, как можно было бы ожидать. — Что, если я признаюсь, будто вижу демона? — неожиданно спрашиваю я Отца Доминика. — У каждого из нас есть свой демон, просто большинство не способно его увидеть. — Это не метафора, Святой Отец. Я выражаюсь буквально. — Я тоже. — А вы своего видите? — нетактично интересуюсь я. — Возможно не так, как вы, Гленн. Порой я ощущаю его рядом, но во плоти он мне не являлся. С одной стороны, это хранит мой рассудок от потрясений, с другой — мне жаль, что я не могу побеседовать с ним. Мне было бы о чем его спросить, — не смущается Падре. — Он отвечает лишь когда желает ответить. — Но попытаться-то все равно можно. — И вы готовы обсуждать это со мной, не грозя страшными карами и гневом Господним? — Почему нет? Мне интересно послушать. Возможно, я научусь чему-то новому. Вам покажется, что я слишком стар для того, чтобы чему-то учиться, но это не так. Встряхнуть мозги всегда полезно. Говорят даже, что это продлевает жизнь, хотя время, отпущенное нам Господом на земле, безусловно, конечно. Ветер лениво встает, потягивается и плавно перетекает за стол рядом со мной. «Не смей», — мысленно умоляю я, но он предпочитает не слышать и тотчас материализуется в виде юноши с хитрым личиком монстра. — Как вы выразились? Не рады, что ваш рассудок хранят от потрясений? — обращается Ветер к священнику, демонстрируя чудовищный оскал адской бестии, — позвольте представиться: Ветер, лучший убийца среди небожителей и личный демон Гленна Альгера. Как вы себя чувствуете, Святой Отец? — Здравствуй, Ветер, — Отец Доминик спокойно улыбается, — я хорошо себя чувствую. Попробуйте пирог, мальчики. — Пирог? С чем? — клыки Ветра на глазах уменьшаются, превращаясь в ровные белые зубы плутоватой улыбки восемнадцатилетнего юноши. — С ежевичным вареньем. — Здорово! А яблок нет? — Чего нет, того нет, — разводит руками Отец Доминик, — извини, не знал, что ты любишь яблоки. — Я-то люблю, а вот Гленн не очень. — Заткнись, Ветер, — шиплю я, — мало того, что ты ввалился в чужой дом в непотребном виде, так еще и капризничаешь. Яблоки он любит, надо же! — Люблю! Если ты не в состоянии оценить мой божественно-демонический вкус, закрой рот и сиди спокойно! Извините, Святой Отец, мальчик недавно из провинции и пока плохо разбирается в прекрасном. К счастью, он быстро учится. — Ветер, — я сжимаю кулаки от ярости. Испортить мою репутацию в глазах исповедника — блестящая идея, достойная демона. — Не ссорьтесь, мальчики, — священник примиряюще кладет руки нам на плечи. Как он не боится дотрагиваться до демона? Или до сих пор не понял, кто перед ним? — Мы не ссоримся, Падре, — улыбается в ответ Ветер, — иногда поддеваем друг друга из шалости. Знаете, как молодые козлята бодаются? Мне нравится дразнить Гленна, без этого он стал бы слишком серьезен и вконец бы зачах, а я этого допустить не могу. Вы обещали угостить нас, помните? Ваша супруга прекрасная хозяйка, примите мое искреннее восхищение. # Приручить огромную человекообразную гориллу, ибо в своем развитии Ульрих недалеко ушел от обезьяны, Энгл счел идеей забавной. Невероятные размеры находки и ее физическая сила заворожили вэла. Держать такого рядом было заманчиво, как иметь под рукой беспрекословно послушное оружие. Оставить гиганта под открытым небом было невозможно, тащить его в замок не хотелось, так что как только Ульрих смог двигаться, Эдмон отвел его в охотничий домик, скрытый в чаще леса. Энтон шел, не глядя по сторонам и ни о чем не спрашивая, будто баран на убой. В первое время он вообще не разговаривал. Энгл даже заподозрил, что подобрал дурачка или безумца, и некоторое время лениво размышлял, стоит ли взваливать на себя обузу или разом избавиться от нее. Любопытство опять победило, и Эдмон решил подождать и поглядеть, что же из этого выйдет. Иногда он приносил еду и сразу уходил, оставляя дверь незапертой. Захочет уйти, скатертью дорога, не пристало благородному вэлу гоняться за кем бы то ни было. Иногда оставался на ночь в соседней комнатушке, но хлипкую дверь между собой и Ульрихом также не запирал, будучи уверенным в своем зверином чутье и убийственной силе волка в случае нападения. Спустя несколько недель после водворения Ульриха в охотничий домик Энгл, пробудившись от безмятежного сладкого сна, обнаружил у своей кровати гиганта, спящего на полу. От неожиданности Эдмон сильно накричал на него, потребовав объяснений, но в ответ получил молчание и затравленный взгляд побитой собаки. На следующее утро ситуация повторилась, а потом снова и снова — каждый раз, стоило вэлу заночевать в лесу. Добиться от Энтона связной речи не получалось, ругать его было бесполезно, так что Энгл махнул рукой — хочет спать на полу, пусть спит, не жалко. Тем более, что во сне Ульрих ни звука не издавал и спать не мешал. Утро не задалось с вечера и встретило Энгла раздраженным и злым на весь мир. Накануне он, не в силах больше противиться желанию находиться поближе к своей Паре, набрался смелости и пригласил Гленна в гости, на что получил отказ. Именно на следующий, и ни в какой другой день, молодой священник отправлялся в дальний монастырь с бумагами от Вашества. Во-первых, Эдмон ни на грош не верил в важность данного мероприятия — что за срочные дела могут быть у Святых Отцов? Во-вторых, его невероятно бесило, что его Единственного, брата короля Альгеры и благородного вэла, между прочим, используют, как мальчика на побегушках. Кардинал мог бы найти посыльного попроще. Все это Энгл в сердцах высказал Гленну прямо при дворе. Всегда высокомерный, хоть и старающийся это скрыть, Гленн внезапно повел себя на удивление кротко и вместо того, чтобы возмущаться, лишь мягко улыбнулся: — Что ты, Эдмон, я всегда рад помочь Дэвиду. Причем тут мое родство с королем? Это «Дэвиду» прозвучало так проникновенно-нежно, что у Энгла челюсти свело от злости. Пришлось, конечно, сделать вид, что все в порядке и удовлетвориться обещанием скорой встречи, но ревность неприятно царапала сердце. Делать в королевском дворце было нечего, поэтому Эдмон с утра пораньше отправился в лес. И тут ему не повезло. День становился все жарче, тепло из приятного стало удушающим, воздух будто сгустился, с трудом проникая в легкие. Все живое замерло, даже птицы притихли. Жаркая волчья шкура чуть не свела Энгла с ума, но превращение в человека радости не принесло: тонкая рубашка противно липла к коже, а снимать ее Эдмон не рискнул, опасаясь вконец обгореть. В таком гадком состоянии он добрался до охотничьего домика, буркнул вместо приветствия что-то неразборчивое Ульриху, выбежавшему навстречу с выражением щенячьей преданности на лице, распахнул окно в своей комнате и завалился спать прямо среди дня, благо под крышей было немного прохладнее. Проснулся вэл от удара грома. Спящий, по традиции, на полу у кровати Энтон тоже поднял голову. Эдмон не боялся грозы, напротив, был ей рад: сойдет гнетущая жара, станет прохладнее, задышится легче. Граф видел людей, готовых в погребе прятаться при звуке грома, и посмеивался над ними. Кто-то, помнится, ему рассказывал, что молния может влететь в окно, ударить хоть в человека, хоть в дом и спалить их дотла, но Энгл в эти россказни не верил. Лично ему, пережившему в лесу не одну грозу, такое видеть не доводилось. Посему он даже окна закрывать не стал, наслаждаясь свежестью, разлившейся в воздухе, и стуком дождя по крыше. А потом случилось страшное. Как это произошло, Энгл не понял, но дом будто тряхнуло, и растущая у окна березка вдруг вспыхнула от самой верхушки. Волк в человеке замер от ужаса. Проклятое дерево потянуло пылающие руки-ветви в окно, норовя добраться до хозяина. Ему показалось даже, что язычки пламени злорадно шипят, издевательски подсмеиваются, медленно подкрадываясь ближе. Огонь следовало сбить, пока он не перебросился на дом, но Эдмон окаменел от страха. Он боялся огня всю жизнь, но тот еще никогда не приближался так близко. В душе росло ощущение полного бессилия. Волку нечего было противопоставить стихии. Спас Ульрих, пиетета к огню не питавший. Гигант мгновенно оказался на ногах, вылетел на улицу под дождь, ударом мощного плеча свалил дерево прочь от дома и затоптал пламя. Энгл, далеко не сразу пришедший в себя, только и смог вымолвить трясущимися губами «спасибо», на что получил в ответ: «Не за что, хозяин». С тех пор Ульрих начал разговаривать.