Время бесстыдства

— Вот ты где, — Гентер ловит меня за руку на ступенях церкви после службы, — совсем пропал, не видно и не слышно тебя! Чем занят? — Служу, — коротко отвечаю я, пытаясь поплотнее обхватить себя руками, — ну и погода, Гентер! — В прошлом году было то же самое. — Нет, — возражаю я, — не то же. Я как раз к постригу готовился, так что прекрасно все помню. Тогда зима казалась бесконечной, сугробы лежали, а сейчас то мокрый снег, то ливень, и ветер с ног сбивает. Ужас, а не март! — Эдуард про тебя спрашивал, говорит, что соскучился. Мы, кстати, всей компанией сейчас обедать едем. Ты с нами? — Куда направляетесь? — В заведение одно в центре, не помню точно, как называется, — пожимает плечами Гентер, — раньше, говорят, ничего особенного в нем не было, а теперь повар взял себе мальца-ученика, совсем малолетку, и за год дела пошли так хорошо, что вся знать туда стремится. Вот мы и хотим поесть, да заодно выяснить, что за чудо-детеныш там завелся, и не он ли все эти кулинарные шедевры готовит. — Я знаю только одного ребенка, способного переплюнуть профессионального повара, — улыбаюсь я, — держу пари, это Винни Винки, Вашество его из монастыря в Рьян увез и в ученичество отдал. — Поехали, посмотрим на него, — тянет меня за руку вэл. — Нет, Гентер… Я не поеду. — Почему? Гордость не позволяет мне объяснить ему очевидное. Не могу же я спросить, кто платит за обед и какие цены в столь популярном заведении. Даже если каждый платит за себя, хватит ли мне денег хоть на небольшое блюдо? А если не хватит? Конечно, друзья меня поддержат и никогда ни словом не намекнут, что я беден, но побираться недостойно Альгера. Увидеть Винки хочется… Ничего, в другой раз заскочу, возьму стакан молока, на него мне точно хватит, и побеседую с маленьким «повартом». — Поедем, Гленн, — настаивает Гентер, — король без тебя грустит, да и нам с Венсаном тебя не хватает. — Извини, не могу, — вру я, — мне еще умирающую исповедовать. В другой раз, ладно? — Черт бы ее побрал, твою умирающую, — в сердцах ругается Гентер, — ладно, обещай, что на днях появишься при дворе. — Конечно, появлюсь, — мягко улыбаюсь я, — хорошо вам пообедать. Эдуарду привет передавай. # Злобный мартовский ветер треплет полы сутаны, норовя добраться до костей. Я почти бегу, меся грязь ботфортами, стремясь побыстрее попасть в спасительное тепло кардинальского дворца (если пообедать не удалось, то хоть согреюсь), но останавливаюсь, заметив на земле отблеск круглой монеты. Вот удача. Руки, конечно, жалко пачкать, но деньги мне очень нужны. — Не поднимай монетку, — удерживает меня за руку появившийся Ветер, — поднимаешь чужую мелочь, собираешь чужие слезы. На что тебе медь? — Все деньги, — я с сожалением выпрямляюсь, оставляя монету на земле, — я беден, как церковная крыса. — Почему? — невинно спрашивает демон, округлив глаза для пущего эффекта. — Не задавай глупых вопросов. Потому что я здесь, а состояние вместе с матушкой — там. — Пора это исправить, — на лице демона на секунду проступает чудовищный оскал. — Каким образом? — Подумай. # Яростный поначалу спор длится более получаса и выматывает нас обоих. — Зачем тебе туда ехать? — с нажимом спрашивает Дэвид. Я исчерпал себя. Доводы о зове отчего дома и тоске по родным местам никого не способны убедить. Дэвид в них не верит. Я сам не верю. — Потому что мне очень нужны деньги, — сдаюсь я, — часть фамильного имущества принадлежит мне, и я хотел бы ее получить. — Зачем тебе деньги? Разве я не обеспечиваю тебя всем необходимым? — удивленно спрашивает кардинал, и от этого искреннего удивления я срываюсь. — Ваше Высокопреосвященство, вам известно, что я бываю при дворе и дружу с королем. Он иногда дарит мне драгоценности и красивые вещи. От чистого сердца дарит. Не принять их я не могу, да и отказываться не хочу, но воспринимаю дары Эдуарда как подачку бедному родственнику. Он обидится, если узнает. — Священнику не пристало… — Да ладно, — я чертовски устал от его проповедей на тему «что такое хорошо, а что такое плохо», — мне ничего не пристало. Ни выглядеть нормально, ни обедать в компании сверстников из знати. Ваше Высокопреосвященство, я, кроме всего прочего, еще и дворянин. Почему мне нельзя быть равным среди равных? — Этого я и боялся, — грустно вздыхает Дэвид, — стоило тебе немного побыть при дворе, и вся эта великосветская ерунда вскружила тебе голову. Не этому я тебя учу. — Простите, Ваше Высокопреосвященство, — в отчаянии восклицаю я, — я безмерно благодарен вам за все. Вы учите правильным вещам, и я изо всех сил стараюсь постичь науку. Я не стану гордецом и выскочкой, кичащимся своими деньгами. Вы все делаете для меня, даже больше чем все, но… — Но? — уточняет Дэвид. — Нищим юродивым я тоже не стану, даже если вы мне прикажете, — твердо говорю я. — По-твоему, я юродивый? — Нет, — упрямо отвечаю я, — но я — не вы. Мы разные, и вам придется это признать. Хотите — выгоните меня из учеников. Меня, наверное, убьют после этого, но идеал скромности для вас, видимо, важнее. — Я не собираюсь тебя выгонять, — еще горестнее вздыхает кардинал, — но ехать туда опасно. — Почему? Уже давно нет никаких известий о готовящемся бунте. Думаю, там вообще никого нет, даже не уверен, что моя мать жива. — Отчего бы ей умирать? — От безумия, вы прекрасно об этом знаете. Я должен поехать и выяснить, как обстоят дела. — Подожди пару недель, поедем вместе. — Нет, — качаю я головой, — при вашей вечной занятости пара недель растянется на пару месяцев, а потом на пару лет. Больше ждать нельзя. Мне нужно поехать, Ваше Высокопреосвященство. — Ладно, — сдается Дэвид, — но один ты не поедешь. Я отправлю с тобой пару провожатых. — Как скажете, Ваше Высокопреосвященство, — благодарно улыбаюсь я, — спасибо. # Избавиться от провожатых — двух огромных монахов с неуставными ножами за поясом — оказывается проще простого. Я привожу их в гостиницу, где когда-то убил вэла Адама, заказываю еду и эль, щедро оплачиваю угощение из данных в дорогу денег и небрежно заявляю, что ненадолго отлучусь. Монахи, набросившись на грандиозный обед, мигом забывают о клятве глаз с меня не спускать, и я беспрепятственно сажусь в карету, веля кучеру подняться по холму к замку. На некотором отдалении от родового гнезда выхожу, прошу дождаться и дальше иду пешком. Посреди замкового двора стоит неопрятная старуха в грязном платье. Такими ведьмами пугают детей. Седые спутанные волосы, стоптанные туфли, руки без перчаток с черными обломанными ногтями. Я подхожу ближе. Сиятельная вэлла Беатрис, моя родная мать, медленно идет навстречу. — Ты не утонул, — равнодушно констатирует она. — Как видите. Она не задает вопросов, не интересуется, где ее сын провел последние несколько лет, не плачет и не смеется от счастья. Хотя насчет последнего я погорячился. Через минуту лицо Беатрис озаряется довольной улыбкой: — Хорошо, что ты не утонул. Пойдем наверх, я тебя порадую. Меня давно никто не навещает. По тому, как похабно она облизывает губы, я догадываюсь, каким именно способом она собирается меня радовать. — Я все еще ваш сын. Зачем я это говорю? Однажды сей факт ее не остановил. Теперь, когда безумие расцвело в полную силу, не остановит и подавно. — Сын? — Беатрис улыбается шире, — отлично! Близким — все самое лучшее. Только я уже не наивный ребенок, бегущий в панике под снегом из дома. Я знаю, зачем пришел сюда, и намерен это получить. — Раз вы, матушка, не отказываетесь от родства со мной, я претендую на часть имущества. Я долго думал, на какую именно часть могу претендовать. Конечно, выбросить несчастную женщину, пусть и безумную, на улицу, мне не позволила бы совесть. В любом случае она останется в замке. Хотя, видя заваленный хламом двор и покосившиеся пристройки, я не уверен, что она не доведет родовое гнездо до упадка и гибели. Где слуги? Кто присматривает за хозяйством и госпожой? Почему вокруг пусто и грязно? — Кто у вас сейчас в услужении, матушка? Она небрежно отмахивается: — Какая-то шлюха. — А остальные? — Конюх сбежал, кажется, и лошадей с собой прихватил. Не помню. Я давно не выезжала. Садовник… Лакеи… Отвратительные, ни на что не годные мужланы. Никого нет в мире лучше тебя, мой мальчик. Ты стал еще красивей, Гленн. Совсем взрослый… — Так где эти мужланы? — прерываю я ее излияния. — Не знаю, — она безразлично пожимает плечами, — ушли. Или я выгнала. Не помню. — А горничные? Кухарки? — Дуры, — по-прежнему безэмоционально продолжает Беатрис, — пару из них я выдрала на конюшне, давно уже. Вроде, кто-то из них сдох. Или обе? Какая разница? Другие разбежались. Говорю же, дуры. Если бы не твои собачки, мне и вовсе не с кем было бы словом перемолвиться. Только они злые стали, может, я их плохо приласкала? Ты как думаешь? От резкого приступа головокружения я едва удерживаюсь на ногах. Не может быть. Такого просто не может быть. Неужели мои чудесные гончие стали жертвами ее сумасшествия? Мойра, моя любимица, преданно заглядывающая в глаза. Ее мать задрал вепрь на охоте, и приходилось выпаивать ее, совсем крошечную, молоком с пальца. Я скучал по ней, но не осмелился просить Вашество ее вернуть. Как? Куда? В семинарию? Что со сворой теперь? Милые россказни Венсана про овечек здесь оборачиваются чудовищной правдой, выворачивающей наизнанку тело и душу. — Вы их кормили? — Не помню. С бьющимся в горле сердцем я поворачиваюсь к скособочившейся псарне и через силу иду к ней. Впервые после приезда в отчий дом мне до одури страшно. Ужас парализует. Лишь огромным усилием воли я заставляю себя передвигать ноги. Оскальзываюсь на мокром булыжнике, проваливаюсь по щиколотку в зловонную лужу. — Время бесстыдства, Гленн, — Беатрис кошмарным призраком вырастает у меня за плечом. — Что? — растерянно переспрашиваю я. — Смотри, — поясняет она, словно заботливая матушка, обучающая сына грамоте, — почти всегда в течение года земля чем-то прикрыта. Весной — первыми цветами. Летом — сочной травой. Осенью — опавшими листьями. Зимой — снегом. Только один раз в году, на стыке февраля и марта, она не прикрыта ничем. Это пора бесстыдства земли. Время, когда ее может поиметь кто угодно. От ее бреда голова начинает кружиться сильнее. Время бесстыдства. Она и землю готова представить в виде шлюхи. Господи Боже, почему именно моя мать оказалась чудовищем с не ведающей ничего святого душой? Дверь псарни перед глазами. Чтобы ее открыть, мне требуется больше мужества, чем в подвалах Инквизиции. Может, повернуться и убежать? Это ничего не изменит. Тяжелый засов поддается с трудом. Не будь его, собаки, наверное, вышибли бы дверь. Внутри темно. Пока глаза привыкают к темноте, я чувствую только ужасную вонь и не слышу ни звука. Постепенно проявляются очертания собак. Некоторые лежат неподвижно, они мертвы, никто им не поможет. Посреди псарни белеют костями два полуобглоданных трупа. Прекрасные гончие, гордость всей округи, ели себе подобных. Кто-то все же поднимается. Скелетоподобные создания с клочьями свалявшейся шерсти приближаются ко мне. Первой подходит Мойра. Я с трудом узнаю в этом изможденном существе некогда веселую молодую гончую, моего лучшего друга. Припадая на задние лапы, она осторожно приближается и утыкается горячим сухим носом в руку. Я глажу ее под подбородком. Шершавый язык осторожно тянется к пальцам, пытаясь облизать. Может, есть шанс? Я заберу их отсюда, выхожу, кого смогу. Дэвид не зверь, он поможет. Никогда не бросал он на произвол судьбы голодных и несчастных. Мы что-нибудь придумаем. Хорошее питание, уход, и они встанут на ноги. Мойра лижет мою руку и тихонько — слабенькая — повизгивает, радуясь встрече с хозяином. — Мойра, — я опускаюсь на колени, прижимаясь к худой шее, — Мойра, собачка моя любимая. Любимая собачка вдруг резко поднимает голову. Шерсть на загривке становится дыбом. Верхняя губа вздергивается, обнажая идеальный ряд белых еще клыков. Вслед за моей любимицей те собаки, что еще в состоянии стоять, принимают боевую стойку, синхронно скаля зубы. Поворачиваться к ним спиной нельзя, но я уверен в их преданности, и потому оглядываюсь. В дверях стоит Беатрис. — Гленн, — капризно тянет она. Великовозрастная шлюха с повадками маленькой девочки, — ты любишь своих тварей больше, чем меня. Глухое утробное рычание зарождается в глотках собак и нарастает со всех сторон. — Беатрис, беги, — говорю я тихо сквозь зубы, — они тебя сожрут. — Меня? — распахивает глаза Беатрис, еще больше напоминая девочку-глупышку, и притворно сюсюкает, — хорошенькие собачки так славно меня имели, с чего им меня жрать? Милые песики… — Уходи, — кричу я, и мой крик, как звон набата, срывает собак с места. Откуда силы взялись? Свора бросается к дверям. Беатрис, почувствовав наконец опасность, кидается прочь, но собаки летят вслед за ней. Они настигают ее во дворе, и от истошного женского крика закладывает уши. Я хочу закрыть глаза, не смотреть на этот кошмар, но продолжаю следить взглядом за разыгрывающейся бойней. Собаки набрасываются на мать со всех сторон, валят ее на землю, рвут платье, вгрызаются в руки и ноги, и добираются до горла. Я вижу, как они раздирают ее в клочья, еще живую, визжащую, словно поросенок. Можно броситься вперед в гущу своры, заставить псов отойти. Они всегда беспрекословно слушались меня. Можно закрыть мать своим телом. Можно. Нужно ли? Я не шевелюсь. Наблюдаю, как она хрипит, разбрызгивая вокруг алую кровь, смешивающуюся с грязью. Время бесстыдства. Нагая земля. Едва прикрытый лохмотьями труп Беатрис. Мойра на полусогнутых — знает, что виновата — подползает ко мне с обрывком ткани в зубах и ложится у ног, отводя взгляд. Я снова опускаюсь на колени, поднимаю собачью голову, прижимаю ее к себе. — Любимая. Собака, вкусившая человеческую плоть, не должна жить. Убив однажды, она убьет вновь. Забрать ее теперь невозможно, но нельзя и отпустить свору. Это означает наводнить округу безжалостными убийцами-людоедами, не щадящими ни стариков, ни детей. — Прости, — я плавно, чтобы не испугать, снимаю с пояса стилет и вонзаю в собачью шею. Так уже было. Только тогда я убил ненавистного вэла, а сейчас — друга. Мгновенная агония, судороги, струя крови, пятнающая костюм. Я помню все. Как же знакомо. Как больно. Свора, сбившаяся в кучу и наблюдающая за нами, приходит в себя и обнажает клыки. Теперь и я враг. Двуногая смерть. Сын своей матери. — Ветер, — зову я, — пожалуйста… Я не надеюсь, что он придет, даже не задумываюсь об этом. Произношу имя по инерции, как часто делаю в сложных ситуациях. Будто оно — невидимый якорь, удерживающий меня в действительности. Он появляется мгновенно, тонкий силуэт в черном кожаном плаще. — Убей их, — прошу я, — мне не справиться. Он кивает и взмахивает рукой. Собачьи тела пеплом осыпаются на ничем не прикрытую землю. — Хорошо, — бодро возвещает Ветер, попутно испепелив труп Мойры, прежде чем я успеваю вскрикнуть «Не надо!», — не стоит, Гленн. Хороня ее в промерзшей земле, ты обдерешь руки и простудишься. Именно этого нам и не хватало. Мойра бы не пришла от этого в восторг, поверь. Все-таки она тебя любила до последнего. К делу. Кто у вас главный из братии Святых Отцов? — В деревне есть церковь и приходской священник, — я приваливаюсь к стене, чувствуя, что ноги не держат, — но главные всегда были в монастыре неподалеку. — Это тот, что Чудо-Святоши-Дэвида? — Прекрати, — я сползаю на землю. — Хорошо, понял, — Ветер осторожно поднимает меня, и через некоторое время я уже сижу в кресле у растопленного камина в гостиной. — Гленн, — зовет демон. Как мне все надоели, почему бы ему не помолчать немного, — Гленн, очнись. Скажи, верхушка местного духовенства обитает в монастыре? — Да. — Тогда зови единственную служанку. Она, кстати, не шлюха, просто сирота, которой некуда идти. Пусть садится в карету — возничий кукует неподалеку, но нос не высовывал и ничего не видел — и дует в монастырь, найдет кого-нибудь из главных. Поведает, что у вас случилось несчастье и попросит приехать сюда. — Что мне ей сказать? — тупо спрашиваю я. — Представишься молодым хозяином, обаяешь своей красотой, — Ветер скептически осматривает меня и бросает, — раздевайся. — Зачем? — Ты в этом окровавленном костюме распоряжения отдавать собрался? — Я не… — передо мной появляется чистая стопка белья и сутана. — Так ты вызовешь больше доверия, — кивает Ветер, — слуга Господень решил навестить матушку, а тут такое несчастье. Скажешь, нашел ее во дворе. Должно быть, дикие звери загрызли. В этих землях разные слухи ходят: то про оборотней, то про вампиров. Но звери лучше — меньше паники. Переодевайся. Я пытаюсь стянуть костюм, но руки трясутся, крючки камзола не хотят расстегиваться. Накатывает чувство полной беспомощности. — Так не пойдет, — Ветер сам срывает с меня окровавленный камзол, рубашку, тянет вниз штаны. И вдруг, резко упав на колени, охватывает губами мой член. — Что?.. В глубине его горла жарко и тесно, и я, еще не успев толком возбудиться, с криком кончаю. Ветер тут же оказывается лицом ко мне, вытирает испачканные губы все равно испорченной рубашкой и отвечает на мой немой вопрос: — Тебе бы не помешало выпить, но нажравшийся Святой Отец с окровавленным телом во дворе собственного дома вызовет ненужные вопросы и подозрения. А так, надеюсь, мозги у тебя, наконец, встанут на место. Воспринимай это как дружескую поддержку. Тебе подобное не впервой. Впрочем, мне наплевать, как ты это воспримешь, главное, чтобы ты начал соображать. Лучше? — Кажется, да, — мне удается влезть в сутану, — мог бы придумать что-то менее радикальное. — Значит, не мог. Давай, зови служанку и отправляй ее в монастырь побыстрее. Скоро сумерки, а у нас куча дел, — Ветер забирает брошенную одежду и исчезает. # Посланец из монастыря прибывает на удивление быстро. Из кареты на землю величественно ступает Отец Марк. Он еще больше постарел, но спину держит по-прежнему ровно, а голову — высоко. — Ну, салага, — сурово спрашивает он, будто мы только что расстались, — что на этот раз стряслось? Я сбивчиво объясняю, что, вот, приехал, а тут… Он без лишних слов оглядывает место происшествия. — Все случилось совсем недавно, Гленн. — Наверное. Я не видел. — Жуткая смерть. Он пристально смотрит мне в глаза, что-то решая про себя. Что тут решать? Он знает, что я все видел и, скорее всего, причастен к убийству. Я знаю, что он одним словом может уничтожить не только мою карьеру, но и жизнь. — Тебе лучше переночевать в монастыре, — выносит решение Полководец, и у меня отлегает от сердца, — я пока пришлю сюда людей. Надо все убрать и подготовить тело для отпевания. Фарс. Отпевать Беатрис так же нелепо, как крестить волков в лесу. — Полагаю, уместнее это сделать в замковой часовне, без лишнего шума, — несомненно, Отец Марк тоже считает отпевание нелепостью, но отдает дань приличиям. — Я даже не знаю, есть ли она у нас. — Должна быть. Замок старинный, в таких домах всегда есть ритуальные помещения. Я потом посмотрю, все равно до похорон пройдет пара дней. Семейный склеп? — Да. Я там в детстве играл, — слабо улыбаюсь я. — Безбожник, — беззлобно подтрунивает лекарь и берет меня за руку, — поехали, нечего тебе тут делать. — Ой, а провожатые мои, — чудом вспоминаю я. — Что за провожатые? — Ну, монахи, телохранители, — пытаюсь связно объяснить я. — И где эти твои горе-защитнички? — Сидят в трактире в деревне. — Понятно, — усмехается Отец Марк, — велю их разыскать и отправлю в Рьян к кардиналу с запиской. Напишу, что ты тут ненадолго задержишься под моим чутким присмотром. Все равно от телохранителей твоих толку никакого, нечего им брюхо в монастыре набивать. А теперь поехали, иначе к ужину опоздаем. # Как лицу духовному, мне отводят отдельную удобную келью, что, конечно, не спасает от нашествия Соланж. Под грозный рык полководца «Солли, не лезь к нему!» он просачивается в дверь и жарко обнимает меня. — О, Гленн, я так соскучился! За ничтожно малое время из некогда хрупкого мальчишки, «жены всех мужей», он превратился в красивого юношу со слегка раздавшимися плечами и уверенным взглядом темных глаз. Хорошо сшитая сутана из недешевой ткани ладно сидит на статной фигуре. Прямо не узнать бывшего заморыша. — Ты изменился, — обнимаю я его в ответ. — Еще бы, — радостно улыбается Соланж. — Жизнь наладилась? — А то! Он начинает без умолку болтать, что сумел-таки покорить сердце бывшего регента, а ныне — настоятеля монастыря, как тот души в нем не чает и по окончании семинарии, а оно вот-вот грядет, обещал пристроить в лучший приход. — Прямо на берегу залива, Гленн, там новый монастырь строится. Повезет — стану настоятелем. У них и рыба, и ракушки всякие, продавать будем, заживем! — Ах ты, практичная тварюшка, все бы тебе продавать. — Практичная, — смеется по-прежнему необидчивый и легкий, будто морской бриз, Солли, — сам же, как станешь кардиналом, будешь в гости приезжать. Отдохнуть от делов праведных, рыбки покушать. Не забыл меня? — вдруг тревожно спрашивает он, заглядывая в глаза. — Тебя забудешь. — Ой, — спохватывается он, — ты же в трауре, а я со своими глупостями. — Это не глупости, Солли, расскажи еще. Получив разрешение, он продолжает тараторить, пока у меня не начинают слипаться глаза. Он осторожно раздевает меня сонного, укладывает в постель, накрывает одеялом и целует в лоб. — Ты совсем вымотался. Спокойной ночи, Гленн. Проваливаясь в сон, я уже не слышу, как он тихонько прикрывает за собой дверь. Наутро я снова окунаюсь в размеренный уклад монастырской жизни: ранняя служба, которую я безбожно просыпаю, сытный завтрак, неспешная беседа с настоятелем, оказывающим мне едва ли не королевские почести. Нет больше бастарда, есть Гленн Альгер, признанный старший брат Его Величества короля, преемник кардинала Альгерты. Солли водит меня по монастырю. Тут стало по-домашнему уютно, исчезла излишняя аскетичность обстановки, в коридорах заметно потеплело. Новый настоятель, возможно, не столь набожный, как Дэвид, но гораздо менее строгий, преобразил монастырь в дышащий спокойствием и достатком приют для всех страждущих. Только голая земля в саду по-прежнему вызывает дрожь. Время бесстыдства. Теперь я до конца своих дней буду ненавидеть март. # Похороны Беатрис проходят очень тихо. На отпевании в кое-как прибранной за два дня замковой часовне, кроме монахов, присутствую только я. Никто из вассалов не пришел проводить свою некогда блистательную сеньору в последний путь. Позже появляется поверенный, который, слава всем богам, не пустил наше состояние по ветру. Он наверняка подворовывал, но сумма наследства, полученного мной, столь велика, что я прощаю ему мелкие грешки, не устраивая расследования. У Беатрис хватило то ли ума, то ли природной хитрости не потратить все деньги на случайных любовников. За это они, наверное, ее и бросили. В один миг из нищего священника я становлюсь одним из богатейших вэлов Альгерты наряду с Гентером и Венсаном. Нет, лгу. Теперь я богаче Гентера и Венсана вместе взятых. После ухода управляющего я остаюсь в замке один (служанка еще до похорон отпросилась в деревню) и напиваюсь. С бутылкой старого как мир виски брожу по залам, отхлебывая прямо из горлышка. Огромная библиотека, сотни томов пыльных книг. Зачем они мне? Кого хоть раз уберегли от беды? Бальный зал. Здесь я танцевал на Дне рождения с великосветским сбродом, прочащим мне престол. Моя комната. Тут все покрыто пылью, постель разворочена. На ней кто-то с кем-то спал. Гадливость тошнотой подступает к горлу. Это место проклято. Я ненавижу его и никогда не стану тут жить. Ничего мне от него не нужно, гори все огнем. Я зажигаю свечу, подношу ее к портьерам, смотрю, как занимается пламя. И тут же гаснет вместе со свечой. — Ты что? — орет Ветер, вырывая свечу и виски у меня из рук, — совсем спятил? Ни на минуту оставить нельзя! — Я не спятил, — яростно борясь с демоном за бутылку, рычу я, — этот замок должен сгореть, иначе я каждую ночь буду видеть его в кошмарных снах! — Так продай, зачем сжигать? Ветер мановением руки растапливает камин, смахивает пыль со столика, достает два довольно чистых стакана и разливает виски. — Присядь, давай спокойно поговорим. — Кто его купит? — плюхаясь в кресло, интересуюсь я, — этот дом пропитан безумием. — Для тебя — да, но поверь, для большинства вэлов твой замок — предел мечтаний. Ты удвоишь свое состояние, а деньги вложишь во что-нибудь путное. Да хоть в будущий Соллин монастырь. Доходное дело, и Церкви угодное. — Боюсь, — я отпиваю глоток, — это заразно. Любой, кто здесь поселится, непременно чокнется. — А нам что за дело? — пожимает плечами Ветер, — чокнется, так чокнется. Поглядим и повеселимся с безопасного расстояния. Но тебе тут точно оставаться на ночь противопоказано. — Не хочу-у-у в монасты-ы-ырь, — пьяно капризничаю я. — Не надо в монастырь. — А куда-а-а? — К Гентеру, конечно. Помнится, он приглашал тебя в любое время. Проспишься — вместе в Рьян вернетесь, горе ты мое пьяненькое. — Но в таком виде… — Нормальный вид. Ты с похорон, он поймет, еще и утешать станет, — Ветер выдергивает меня из кресла, тащит вниз, усаживает в карету и командует кучеру, — к вэлу Гентеру, бездельник, и чтобы ни на секунду не задерживался! # Окровавленные руки Беатрис тянутся к моему горлу, становясь все длиннее и длиннее. — Ты убил меня, Гленн, — проникновенно шепчет она, — убил свою мать. Но я прощу тебя. Подойди, глупыш, я тебя приласкаю. А потом прощу. — Нет, — кричу я, чувствуя ледяные пальцы на шее, — я не для этого тебя убивал! Обливаясь холодным потом, я резко сажусь, но сильные руки укладывают меня обратно, а мужской голос шепчет на ухо: «Тише, Гленн, это просто сон». — Гентер, — щурюсь я спросонья, — что ты делаешь в моей постели? Бестактный вопрос, учитывая, что дворец — его собственность и тут нет ничего моего. Гентера вопрос не смущает. — Я предвидел ночные кошмары и, знаешь ли, не привык бродить впотьмах по дворцу, дабы тебя успокоить. Поэтому устроился поближе сразу, как ты заснул. — Спасибо, — мне неловко перед ним. — Не за что. — Я правда ее убил, — бормочу я, прижимаясь к теплому боку друга. — Кого? — Мою мать. — Перестань, Гленн, ее загрызли звери, насколько я слышал. — Я их выпустил. — Гленн, — серьезно говорит вэл, не отодвигаясь, — не нужно рассказывать о том, о чем впоследствии пожалеешь. — Мне больше некому, Гентер. И пока он не ушел, проклиная меня, я рассказываю ему все: про свое детство, безумие Беатрис, побег из дома, монастырь и возвращение в родной замок. Всю правду, за исключением упоминания о Ветре. Гентер слушает, не перебивая, и после долго не говорит ни слова. Я было решаю, что он заснул, когда вэл произносит единственную фразу: — Жалко Мойру. — Это все, что ты хочешь сказать? — Не совсем, — Гентер обнимает меня за плечи, — мне очень жалко Мойру.