Время бесстыдства

— Почему ты защитил меня от собак? — спрашиваю я у Ветра. Гентер настоял, чтобы мы задержались в его дворце на несколько дней до возвращения в Рьян. Не то чтобы я был против. В голове до сих пор царит полный сумбур, и к объяснениям с Вашеством я категорически не готов. Весь день Гентер носился со мной, как с маленьким, развлекал, кормил, выгуливал, так что мне стало неловко от такой заботы. Но сейчас ночь, и он спит. А я сижу у камина в своей комнате и болтаю с развалившимся напротив в кресле демоном. — Разве не этого ты добивался все время? Я преспокойно бы погиб, а учитывая, что я сам тебя позвал, мы остались бы вместе. Почему ты помог мне? Ветер не отвечая тянется к вазе с фруктами, стоящей на низком столике между нами, выбирает персик, проводит губами по его кожице, не надкусывая: — Персики в марте. Какая роскошь. Интересно, откуда они у Гентера? — Он очень богатый человек, может себе позволить. Их, наверное, в оранжерее выращивают. — Ты тоже теперь очень богатый человек. Будешь покупать мне персики? — Разве ты их любишь? — Нет. — На кой они тебе тогда? — Я не люблю их есть, — Ветер прикладывает фрукт к щеке, — но я обожаю их кожицу. На ощупь она подобна нежнейшей коже прекрасных юношей, только-только вступивших в пору зрелости. И тут же без перехода: — Я не мог не прийти. Смотреть, как любимого человека заживо разрывают собаки, выше даже моих сил. К тому же, я не был уверен, что ты забудешь о причине гибели в посмертии. Представляешь, каково это: постоянно ощущать накатывающий ужас, видеть перед собой оскаленные пасти?.. Нет, Гленн, такого я даже врагу не пожелаю. — Разве в посмертии кто-то что-то помнит? — А ради чего вы, люди, всю жизнь копите опыт, знания? — вопросом на вопрос отвечает Ветер, — неужели ради того, чтобы, умерев, все забыть? — Я и сам задавался этим вопросом… — Вот и продолжай задаваться дальше, — Ветер все же откусывает кусочек персика, кривится и откладывает фрукт обратно в вазу, — мы давно договорились: я не хочу быть проводником по миру иному, мне и тут с тобой забот хватает. — Мне становится не по себе от твоей доброты, — признаюсь я, — практика показывает, что если о тебе заботятся, нужно ждать подвоха. Так индейку откармливают золотым зерном, чтобы подать к праздничному столу в Рождество. — Я забочусь не о тебе, а о себе, — возражает Ветер, — и никакой я не добрый. Я лишь заинтересован в том, чтобы принадлежащее мне находилось в хорошем состоянии. К тому же, подавать тебя к столу поздно — из возраста молочной зрелости ты вышел, а я ненавижу жилистое мясо. — По логике, я должен раскричаться, что я не вещь и никому не принадлежу? Удивительно, но мне совсем не хочется возмущаться. Неужели я понемногу признаю принадлежность демону как данность? — По логике, должен, но это ничего не изменит, — Ветер пристраивается на подлокотнике моего кресла, склоняется к лицу и мягким шепотом просит, — поцелуй меня, Гленн. Поцелуй так, как бы тебе хотелось, чтобы поцеловали тебя. — По логике, мне следует спросить, с какого перепуга я должен тебя целовать. — По логике, да, но ты не должен. Я просто прошу тебя. «Он все врет, — напоминаю я себе, и наплевать, что демон слышит мои мысли, — прикидывается беззащитным, делает вид, что просит. Он что угодно изобразит, дабы получить желаемое, и думает, что я, как мальчишка, куплюсь на его уловки. Не хочу я его целовать и не стану, у меня Вашество есть, я вовсе не собираюсь ему изменять. Что он, в конце концов, себе возомнил? Так я и побежал целоваться по первой «просьбе»!» Щека Ветра касается моей. Демон не делает ни малейшей попытки принудить меня к поцелую. Кожа у него теплая и мягкая, действительно похожа на персик. Дыхание — словно прикосновение солнечного ветра. «Щеки его — цветник ароматный… Губы его — лилии, Источают текучую мирру». Не сходи с ума, Гленн, не хватало еще оды ему петь в духе царя Соломона. Приятно, однако, что из головы не все выветрилось. Наверное, демон специально насылает на меня мысли о солнце, юге, море. Так уже было, и каждый раз я не мог противостоять ему. Как можно отвергнуть ощущение тепла и безопасности, пусть мнимой, но такой нужной среди стылого холода Времени Бесстыдства? Я тешу себя иллюзиями и в отношении кардинала, и в отношении демона, но первый не дает мне ничего, кроме бесплодного ожидания ласки и разочарования. Пусть будет неправда, но неправда уютная и мягкая, убаюкивающая душу, словно кокон пушистого пледа. Видит Бог, я устал быть один и во всем полагаться только на себя. Никто не счастлив от моей глупой гордости и никому не нужной верности. Я, в первую очередь, не счастлив. За что тут бороться? Я осторожно накрываю губы Ветра своими. Именно такой поцелуй мне хотелось бы сейчас получить: неспешный, ласковый, полный нежности и обещания радости. Демон отвечает почти робко, следуя за мной и не пытаясь перехватить инициативу. Впервые он позволяет мне вести, и от маленькой иллюзии власти мое сердце бьется быстрее. — Это не война и не школа, — тихо произносит Ветер, неожиданно отрываясь от моих губ. — Что? — захваченный процессом, я не сразу улавливаю, о чем он говорит. — В любви никто никого не завоевывает и не учит, — демон соскальзывает с подлокотника, устраиваясь у меня на коленях лицом к лицу, и обнимает за шею. — Но как же?.. — признаться, я немного растерялся от его слов, — кто-то же должен быть главным. — Нет. Не должен. — А Вашество… — Это не любовь, — отрезает демон, и его руки на моей шее опасно сжимаются. — А у нас с тобой, по-твоему, любовь, — несмотря на шанс быть задушенным на месте, не могу не поддеть Ветра. Язык мой блудливый, вечно сначала говорю, потом думаю. — У нас — да, — хватка рук ослабевает. — Допустим. Но тогда ты противоречишь сам себе. — Почему? — В паре демон-человек демон всегда будет главным, потому что он — высшее существо, а человек — простой смертный. — Неужели ты думаешь, — Ветер прижимается сильнее, легонько дует в вырез моей рубашки. Тепло и немного щекотно, — что «высшесть» помогает в любви? — Конечно. Она дает море опыта. — Лично у меня опыта в любви не больше, чем у тебя. — Разве ты никого раньше не любил? — Я со многими раньше спал, если называть вещи своими именами. Но любить — нет, не приходилось. — За столько лет, — только и могу пораженно прошептать я, — сколько тебе, кстати? — Больше, чем ты можешь себе представить. «Очередное вранье, — думаю я, — не мог он за столько сотен, а то и тысяч лет никого ни разу не любить. Конечно, он лжет, чтобы произвести впечатление, но кто сказал, что он его не произвел? И если на секунду представить, что все сказанное — правда, какая невероятно прекрасная картина открывается! Совершенное бессмертное существо, впервые отдающее свое сердце человеку. Мне отдающее! Древний демон, он мог выбрать кого угодно — римского императора, гениального полководца, талантливого художника, да мало ли достойных на свете, а выбрал ничем не выдающегося мальчишку, пусть красивого, но не более того. Если бы он действительно любил меня, а не просто хотел, если бы все это было правдой, я бы стал самым счастливым человеком в мире!» — Это правда, дорогой. Лучше бы он молчал. Я ни на грош ему не верю, и от этого горько на душе, и жалко себя, и злость поднимается на эту бездушную тварь, что морочит мне голову. Из-за злости я говорю громче, чем следует, позорно выдавая свои эмоции. — Ты от большой любви смерти моей хочешь? — Я был не прав, — демон гладит меня по волосам, и хочется оттолкнуть его руку, впиться в нее зубами, но она такая нежная, что нет сил отвергнуть, — хотел получить все и сразу. Мне казалось, что если ты уйдешь со мной, я вылеплю из тебя идеального любовника для себя. И только теперь начинаю понимать, что это был бы уже не ты, а моя копия, неинтересная и до боли предсказуемая. Которая, к тому же, мгновенно опостылела бы. Прости, у меня и правда нет опыта. Я больше не буду специально подталкивать тебя к гибели, Гленн, но ждать, когда ты придешь ко мне сам, не перестану, уж извини. А теперь, — Ветер размыкает кольцо рук и встает, — мне пора. Я и так сказал слишком много, а навязываться, знаешь ли, не в моих свойствах. Сильно навязываться, я хотел сказать. # — А потом появился этот ублюдок, — продолжил рассказ Ульрих, — и ведь все до него было в порядке, все схвачено. Мелкие построены, большие тоже. — Как же ты их «построил»? — иронично поднял брови Энгл, но Энтон иронии, конечно, не уловил. — Знамо как, хозяин. Они ж кроме колотушек ничего не понимали! — Ты их всех поколотил? Один? — Ага, — расплылся в улыбке гигант, — потом нескольких ребят себе в подмогу взял, но это так, для видимости больше. И без них бы обошелся. Так вот, тот ублюдок мне сразу не понравился. Носились все с ним больно. — Почему? — Смазливый был, засранец, да знатный к тому же. — Я тоже знатнее некуда, — Энгла позабавило искреннее возмущение по поводу красивой внешности и хорошего происхождения неизвестного мальчишки, — ты и меня возненавидишь? — Что вы, хозяин, — Ульрих аж подскочил на стуле, — вы ж меня от смерти спасли. Я вам по гроб жизни обязан и служить буду, не сомневайтесь! Признаться, Эдмон был несколько обескуражен обращением «хозяин» и непонятно откуда взявшейся привязанностью гиганта, но особо не возражал и со временем хотел получить ответы на все вопросы. Кажется, момент удовлетворить любопытство для графа настал. — Его ты тоже поколотил, Энтон? — Если бы, — лицо гиганта вдруг покраснело, на глазах появились злые слезы, а руки вцепились в волосы, — какой же я был дурак! «Да ты и сейчас не особо умный», — подумал Энгл, но вслух говорить не стал, дабы не испортить свой богоподобный образ. — Я его отыметь с ребятами решил. Думал, вместе позабавимся, да и корону с головы скинем, а то уж больно он задавался. — И как? — всерьез заинтересовался Эдмон. У него не было иллюзий, что его гость — ангел небесный. Это только в сказках бывают добрые великаны и великодушные чудовища. На практике оказывалось, что если человек выглядит, как животное, ведет себя, как животное, и мыслит (точнее, не мыслит), как животное, — животное он и есть. — Ох, хозяин, не заставляйте рассказывать, — неожиданно тоненько всхлипнул Ульрих, — вы сами видели и знаете. — Это он тебя так? — участливо вскинул взгляд граф, в душе восхищаясь объектом насилия Энтона. Это же надо было изловчиться и кастрировать огромного парня! Какой же силищей обладал красивый, знатный юноша, не пришедшийся Ульриху ко двору! — Ясно, он. — Ножом? — к черту деликатность, не для того Эдмон завел человекоподобную обезьяну и кормил ее столько времени, чтобы демонстрировать хорошие манеры. — Да нет, не ножом. Зубами. Ульрих покраснел еще больше, а графу стоило нечеловеческих усилий сохранить участливое выражение лица и не расхохотаться в голос. Какой молодец! Зубами! Перед мысленным взором Эдмона предстала во всех подробностях яркая сцена: прелестный юноша, отчего-то очень похожий на Гленна, стоя на коленях, сладострастно вонзает зубы в беззащитную плоть, а потом, лукаво поблескивая глазами из-под длинных ресниц, слизывает с губ кровь. Как бы Эдмону хотелось, чтобы это действительно сделал его избранник! Уж тогда он был бы абсолютно уверен в согласии своей пары на долгую совместную жизнь. Хладнокровно сделавший такое — уже оборотень в душе. Гленн ведь тоже учился в семинарии. А вдруг?.. — Как его звали? — Как бы ни звали, уже не зовут, — гадко ухмыльнулся в ответ Ульрих. — Почему? — Зарезал я его, — еще шире улыбнулась обезьяна. «Значит, не Гленн. Что ж, может и к лучшему», — подумал Эдмон. Будь это его мальчик, Энтон представлял бы серьезную опасность, и от гиганта пришлось бы срочно избавляться. А оборотень еще не наигрался. — Потому-то все так и вышло, — продолжал Ульрих, — пришлось ноги из семинарии делать. Думал, отсижусь, забудут обо мне, да не тут-то было. «Удивительно, насколько уперт кардинал в поисках виновных. Не к добру», — размышлял Энгл, вполуха слушая о злоключениях Ульриха. Гиганта искала вся Альгерта. И не месяц, а уже не первый год. Ни в города, ни в деревни Ульриху, с его приметной внешностью, хода не было. Несколько раз его чуть не поймали стражники, и он, как загнанный зверь, нигде не знал покоя. Возвратиться домой не мог, опасаясь справедливого гнева отца, да там его и нашли бы в первую очередь. Работать не пытался — такое чувство, что его словесный портрет донесли до каждого жителя страны. В конце концов, Энтону ничего не оставалось делать, как прятаться в лесу, питаясь, чем Бог пошлет, и если еду Бог еще посылал, в лесу с голоду не умирают, то вот с теплой одеждой было совсем плохо. Холод и постоянное недоедание чуть не доконали Ульриха, и если бы не Энгл, отправился бы он на корм волкам. Кардинал Альгерты жестоко мстил за своих подопечных. — Дурак я, дурак, — тем временем причитал Ульрих, раскачиваясь на стуле, отчего тот жалобно скрипел, жалуясь на свою сломанную жизнь. — Потому что хотел изнасиловать семинариста? — Энглу стало интересно, чем именно вызван приступ столь жестокой самокритики. — Конечно, хозяин. Надо было его сразу порешить, в первый же день, а не дурью маяться и с ребятами делиться. — Ты его так ненавидишь? Даже после смерти? — Ненавижу, — голос Ульриха прозвучал глухо и страшно, — всем сердцем ненавижу. Встречу на том свете — глотку перегрызу, даже если мне потом вечно в аду гореть придется. «Господи, спасибо, что это был не Гленн», — только и сказал себе Эдмон, никогда ранее к богам не обращавшийся. # — Вашество наверняка устроит тебе большие каникулы, — пожимая мне руку на прощание, улыбается Гентер, — жаль, погода плохая, не разгуляешься. — Какие каникулы, Гентер? Я уже не семинарист, а у Святых Отцов каникул не бывает, — вздыхаю я. — Ты прежде всего человек, а потом уже священник, — возражает вэл, — к тому же, перенесший если не горе, то, по крайней мере, тяжелое душевное потрясение и нуждающийся в отдыхе. Купим тебе белую лошадь, знаешь, это очень модно нынче при дворе, оккупируем королевский манеж, раз на улице гадость и мокрость. Эдуарда с собой возьмем, Венсана, Ви. Увидишь, будет весело! — Но траур, — напоминаю я, — мне нельзя развлекаться. — Свои тебя не осудят, а для остальных будешь корчить скорбную мину, как положено. В «свои» они приняли меня давно, еще во времена бедности. Я по праву занимаю место среди благородных вэлов, и все равно не могу до конца к этому привыкнуть. Радуюсь каждый раз, словно дитя неразумное, слыша слова признания. Тщеславие? Едва ли. Какое же в этом тщеславие? Каждая тварь тянется к себе подобным. От слов Гентера на душе теплеет, и я с благодарностью принимаю его предложение. — Может, Эдмона с собой возьмем? — Зачем он нам? — холодно интересуется Гентер. — Я с ним дружу. — Гленн, твои дружеские привязанности — только твое дело, но я Энгла недолюбливаю и встречаться с ним желанием не горю. — Почему? — Он не внушает мне доверия, да и характер у него не сахар. По-моему, он, как бы выразиться помягче, не очень гуманный человек. — В смысле «сволочь»? Боишься, он отберет у тебя титул главного мерзавца Рьяна? — шучу я. — Нет, — смеется Гентер, — этого у меня никто не отнимет, но общаться с Энглом по доброй воле я не стану. Ты можешь проводить с ним время сам по себе. Еще и лучше — там капельку вина, тут капельку — и день удался! — Эй, я что, по-твоему, пьяница? — Пока нет, мал еще, — важно заявляет вэл, и в ответ на мой возмущенный возглас обнимает меня за плечи, — цель достигнута, ты немного развеселился и пришел в себя. Как только кардинал тебя отпустит, приходи ко мне. — Спасибо, Гентер, — обнимаю я его в ответ. # — Что произошло, Гленн? Мне очень хочется рассказать Дэвиду все. Снять грех с души, прижаться к родной крепкой груди, как раньше. Я бы рассказал, если бы не это сухое «Гленн» вместо «дорогой» или «мой мальчик». Если бы я сидел на коленях у кардинала, а не на стуле с высокой жесткой спинкой, больше напоминающим кресло для допросов. Если бы мы вальяжно расположились на диване в гостиной, а не занимали строго обставленный кабинет Его Высокопреосвященства кардинала Альгерты. — Мне почти ничего не известно, Святой Отец. Я нашел тело матери во дворе замка обезображенным и сразу послал служанку в монастырь за помощью. Ты читаешь в душах, Дэвид, но прочесть мысли тебе не дано. Даже если ты чувствуешь, а ты наверняка чувствуешь, фальшь, свидетелей убийства нет. Тебе нечего мне предъявить. Я люблю тебя, видит Бог, но если уж Отец Марк не рекомендовал мне рассказывать тебе подробности нашей незабываемой стычки с Ульрихом, опасаясь обвинений в излишней жестокости в мой адрес, то о Беатрис тебе и подавно не надо знать. — Прими мои соболезнования. — Не стоит, Вашество, вам прекрасно известно о наших теплых родственных чувствах. — Тем не менее, приличия соблюсти необходимо. Начинается. Сейчас мне в очередной раз расскажут о посте, молитве и скромности, приставшей Святому Отцу. Плакали наши конные прогулки в королевском манеже. Впрочем, действительность превосходит все мои наихудшие ожидания. — Разумеется, в дни траура тебе не следует появляться при дворе и участвовать в увеселениях. Мне кажется, Гленн, теперь, когда тебе ничто не угрожает, самое время принять служение самостоятельное. Пора тебе самому, без чужих подсказок, научиться разговаривать с людьми, понимать их нужды, слышать их горе и радость. — Что мне следует сделать, Ваше Высокопреосвященство? — спрашиваю я, холодея от недоброго предчувствия. — Ты возглавишь приход. — Какой? — предчувствие сменяется ожиданием катастрофы. — Он находится неподалеку от твоего фамильного замка и объединяет несколько деревушек, а также городок поблизости. Возможно, выбор покажется тебе странным, но когда твои подданные увидят в твоем лице не только сеньора, но и духовного наставника, они начнут тебя уважать. Останешься там до осени, возможно, чуть дольше. Меня хватает лишь на то, чтобы спросить: — А как же местный Падре? — Увы, скончался, — отрезает Дэвид. Вовремя вы скопытились, Святой Отец, ничего не скажешь. Я мог бы задать много вопросов вроде «почему ты меня больше не любишь?», «зачем отсылаешь из Рьяна?», «чем я тебе не угодил?», но я сам вызвался быть учеником кардинала, а ученик обязан беспрекословно выполнять волю учителя. — Когда мне следует отправиться, Ваше Высокопреосвященство? — Завтра утром. — Слушаюсь, Святой Отец.