Время бесстыдства

Обида и разочарование, душившие меня в первый момент, постепенно проходят. Ты не развлекаться в лоно Святой Церкви пришел, Гленн, пора исполнять свои обязанности. Наверное, мне сложнее, чем другим, в силу возраста, все-таки более взрослые выпускники семинарии обладают большим опытом и умением общаться с людьми. Но тут уж ничего не поделаешь, ввязался в бой — воюй, дезертиров во все времена презирали и безжалостно уничтожали. И все-таки от одной вещи, наверное, из-за неискоренимого чувства детского противоречия, я не могу удержаться. Центральный рынок Рьяна закрывается. Скоро стемнеет, и посетители торопятся домой. Из большого количества торговцев лошадьми остался лишь один, да и тот собирается восвояси. Я успеваю окликнуть его: — Постой, милейший. Я бы хотел купить лошадь. Белую. — Приходите завтра, господин, нынче всех хороших разобрали. — А эта? К ограде вольера привязан неземной красоты белый жеребец. Лишь один раз я видел подобного, еще в прошлой жизни, когда мы с Ветром неслись верхом через лес в дом, «которого не было на земле». — Этот? Ох, господин, не надо вам его брать. — Отчего же? — Вас весь Рьян знает, милорд Альгер, — хитро улыбается торговец, — любому другому я бы без слов коня продал, да больно строптивый он. Не ровен час, скинет вас, али укусит — Его Высокопреосвященство с меня голову снимет, а тело на костре спалит. — Настолько злющий? — Огонь просто. — Дай взглянуть. Несмотря на умоляющий взгляд торговца я подхожу к жеребцу и протягиваю руку к морде. Зубы коня смыкаются на затянутом в перчатку запястье. Больно, но я не отдергиваю руку и смотрю белоснежной бестии в глаза. — Кость ты не перекусишь, кишка тонка (блефую и знаю об этом). Поверь, никто твои выходки кроме меня терпеть не будет. Пойдешь со мной — будешь нынче же спать в роскошной конюшне. Нет — боюсь, завтра тебя сдадут на колбасу, да и продавца твоего за компанию. Соглашайся, поладим. Конь поводит ушами, не разжимая зубы, но хватка ослабевает. В отличие от виденного когда-то волка-оборотня это просто конь, пусть прекрасный, но конь, и человеческую речь он понимать не обязан. Однако я абсолютно уверен — он понимает. — Слушай, — продолжаю я, стараясь не думать, как глупо выгляжу, распинаясь перед лошадью, — у меня была нелегкая неделя, да и последующие предвидятся не лучше. Время позднее, все устали, так что отпускай руку и поехали отсюда. Хватка еще немного слабеет. Я пользуюсь этим, чтобы внезапно вырвать запястье, пусть ценой содранной кожи, и, пока конь не пришел в себя, взлетаю ему на спину. Чертов торговец, мог бы и седло, пусть плохонькое, приладить. Вот уж кого действительно стоило бы на колбасу пустить. Хорошо хоть я догадался переодеться в светское, иначе запутался бы в полах сутаны, людей насмешил, да и лошадь тоже. Своевольная тварь предсказуемо взвивается на дыбы, но я, спасибо прекрасному учителю верховой езды, не щадившему королевского отпрыска, удерживаюсь на спине коня. Упрямство против упрямства. Так усмиряют хищных охотничьих птиц: если хватит сил удержать сокола, прижимая к поверхности в течение суток, не дрогнув, не сомкнув глаз, он будет твоим и никогда не улетит прочь. Почему именно сутки — никто из охотников объяснить не смог, но результаты их усилий я видел и поклялся, что в свое время сам заведу сокола. Ладно, это потом. Сейчас нужно справиться с конем. Тот продолжает демонстрировать ангельский характер, брыкается, мотает шеей, в которую я вцепился, почти распластавшись на ней, и всячески выражает нежелание слушаться. Возиться с ним, как с птицей, у меня нет желания, да и держаться тяжело, поэтому я прижимаю губы к теплому шерстяному уху и говорю очень спокойно: — Черт с тобой. Заставлять жить я тебя не стану. Хочешь на бойню — завтра же твое желание исполнится. Бестия внезапно останавливается, поворачивает голову, косит глазом и тихо фыркает что-то похожее на «ладно, так и быть, уговорил». — Гад ты, — тихо сообщаю я в ухо, картинно-ласково поглаживая коня по белоснежной шее, — хотя мы друг друга стоим. Буду звать тебя Инквизитор. Для друзей — Инк, но друзья у тебя с таким характером вряд ли заведутся. Так что придется тебе довольствоваться моим обществом. Спрыгиваю на землю, небрежно стягиваю перчатку, отсчитываю деньги. Торговец лепечет слова благодарности, но я его не слушаю. На улице совсем стемнело, так что доеду без седла, никто не увидит. В самом деле, чем позориться и хватать первое из оставшихся, завтра куплю хорошее и дорогое. Достойное Инквизитора. # — Красивый, что твой ангел, — восхищенно рассказывает торговец случайному собутыльнику в ближайшем кабаке, — волосы белые, аж светятся! — Он и есть ангел, — кивает собутыльник, он же Ветер, — говорят, самого короля очаровал, а ведь тот поначалу казнить его хотел. Не иначе добротой своей Эдуарду полюбился. — А конь-то, конь, — не унимается торговец, — никого к себе не подпускал, я уж думал, избавляться от него придется, и на тебе — как только милорд Гленн ему в ухо пошептал, мигом присмирел. — Что шептал-то? — Не знаю, не слышал, но уж как ласково Альгер животину обнял, не всякий мужик жену свою так обнимает. И говорил наверняка что-то хорошее, раз конь притих. А главное… — Что главное? — Он же милорда за руку грызанул пресильно, я сам видел. — Да как ты, мерзавец, допустил? — Сам испугался. Кто ж знал, что он руки зверю в пасть совать станет? Ты слушай дальше. Когда милорд перчатку снял, чтобы, значит, расплатиться, на нем ни следа не было. Кожа нежная да гладкая, никаких отметин от зубов. — Быть не может! — Вот те крест! — Точно, ангел, — изображает восторг Ветер, — ты кому-нибудь рассказывал? — Тебе первому, но другим тоже расскажу. Хороший у Его Высокопреосвященства ученик растет, думаю (шепотом) самого кардинала переплюнет. Больно уж тот на вид суров, хотя на ведьм, как предыдущий, не охотится. Нам бы такого, как Гленн, доброго. Горя бы Альгерта не знала! — Давай за его здоровье по стаканчику, — разливает вино Ветер. — Давай! «Хорошее выступление, дорогой, продолжай в том же духе, — тихо говорит демон, глядя поверх уронившего голову на стол после очередной бутылки, выпитой за здоровье ученика кардинала, торговца, — а благоприятное мнение общественности я тебе обеспечу». Но я его, конечно, не слышу, потому что, отправив Инквизитора, как и обещал, в кардинальскую конюшню, мирно сплю в теплой постели. # Как бы ни желал я въехать в свой приход с подходящей случаю торжественностью верхом на белом коне, под конец дороги так устаю, что буквально вываливаюсь из кареты, в теплоту которой позорно улизнул в середине пути. Не разбирая, с кем и куда иду, добираюсь до дома приходского священника и заваливаюсь спать. Кажется, только на секунду закрываю глаза, и тут же слышу над ухом: — Пора вставать, Святой Отец. — Зачем? — я кое-как разлепляю веки и с трудом различаю в утреннем полумраке парня, примерно одного со мной возраста, стоящего у постели. — Так служить же, — растерянно тянет он. — Кому служить? Зачем служить? Постепенно до меня начинает доходить: он зовет меня на утреннюю службу, но, во-первых, я к ней морально не готов, а во-вторых, знаю простое и изящное решение проблемы. Парень наверняка здешний дьякон, вот на него службу и свалим, а я тем временем высплюсь, приду в себя, осмотрюсь и приступлю к исполнению обязанностей. — Что вы, Святой Отец, я не дьякон, — отвечает парень на мой вопрос. — А кто? — Мирянин, за хлеб и вино ответственность несу. — Спаситель? Язык мой… Отрежут его когда-нибудь за такие шуточки. — Упаси Боже, — торопливо крестится парень, но в глазах вспыхивает лукавая искорка, — аколит я, Святой Отец. К богослужению все подготавливаю, вино алтарное наливаю… — В себя? — не могу удержаться я. — Свечи подношу, — делает вид, что не слышит, аколит, — меня прошлый Падре на служение благословил. — На дьяконе, стало быть, сэкономили? — вздыхаю я и цитирую всплывшую в памяти фразу из церковного положения, — «служение дьякона украшает богослужение, но не является обязательным — священник может служить и один». Ладно, встаю. Придется, видимо, без украшений обойтись. Скажи-ка, а народу много на утренние службы приходит? — Обычно — всего ничего, но нынче, думаю, церковь ломиться будет. — С чего ты взял? — Так о вашем приезде еще вчера стало известно, Святой Отец. Думаю, всем любопытно будет на вас взглянуть, — хитро улыбается парень. — Нет бы о Господе подумать, — беззлобно ворчу я, — нашли себе развлечение. — Только о Нем, родимом, и думаем, Падре. А с развлечениями у нас и впрямь не густо. Мысленно чертыхаясь, я выбираюсь из постели и начинаю собираться. Опаздывать на свою первую службу в приходе никак нельзя, да и (гордыня моя, гордыня) «точность — вежливость королей». Небольшой дом, в котором я вынужден жить, и церковь находятся в городишке у подножия замкового холма. Не знаю, чем руководствовался Дэвид, отправляя меня именно сюда, но искренне благодарить его за выбор прихода я не могу. Замок серой громадиной возвышается над городом, куда бы я ни шел, взгляд обязательно цепляется за мрачное здание. Надеюсь, скоро придет настоящая весна, и станет повеселее. Пока же я стараюсь не вспоминать Беатрис и быстрее вникнуть в дела. Что делать с самим замком, я пока не решил и оставляю его пустовать. В последующие несколько дней, проведенных в приходе, я прихожу к ряду неутешительных выводов: во-первых, с набожностью у моей паствы дела обстоят хуже некуда, во-вторых, мой предшественник сделал все, чтобы дискредитировать Святую Церковь как таковую и, в-третьих, это надо как-то исправить. Не то чтобы я злился на предыдущего пастора: он обирал прихожан как мог, тащил все в дом и по большей части занимался повышением собственного достатка. Будь я простым священником, возможно, поступил бы также. Однако проблема в том, что я не только духовный поводырь (ха-ха), но и сюзерен этих людей, и от их благосостояния зависит в первую очередь мой достаток. Управляющий Беатрис тоже обирал их, как липку. Это позволило мне получить богатое наследство, но если постоянно гнать коня, рано или поздно он упадет замертво. Горожане хоть как-то справляются, но крестьян огромные налоги довели до нищеты. Тем более дико мне наблюдать ломящийся от яств стол, накрытый к завтраку после мессы в церкви, полной несчастных в обносках и с голодными глазами. Я зову служанку: — Зачем столько еды? — Прошлый Падре всегда изволил так кушать. Понятно теперь, почему он рано скончался — обжорство его и погубило. Я не собираюсь раздавать угощение со своего стола бедным. Это вызовет у них лишь злобную зависть и не решит проблему, но сразу же отдаю приказание расходы на себя, любимого, сократить. Откуда об этом становится известно прихожанам, не знаю. Наверное, служанка проболталась, но взгляды их заметно теплеют. # — Святой Отец, моя жена — ведьма и носит ребенка от Сатаны, — вдохновенно вещает местный мясник. Не видя лица находящегося в исповедальне, я узнаю характерный северный говор. Похоже произносил слова друг Джозефа, викинг. — Насчет последнего не сомневаюсь, — говорю я спокойно, хотя внутри начинает разгораться гнев. Тупая деревенщина наговаривает на милейшую молодую, набожную, чистую женщину, одну из моих любимых прихожанок. Ангельское создание, только с мужем ей не повезло. Причины наговора более чем понятны: жену и будущего ребенка нужно кормить, в то время как темпераментный северянин предпочитает тратить деньги на выпивку и шлюх. Меня поражает, с какой легкостью некоторые люди обрекают своих соседей, друзей и даже родственников на мучения и смерть. Прошлый кардинал приветствовал систему доносов, позволяющую держать население страны в страхе и, похоже, упивался своей властью над людьми. Ситуация изменилась в лучшую сторону, костры не пылают в Альгерте на каждом шагу, но некоторые граждане до сих пор не отказались от привычки делать гадости ближним чужими руками. — Так вы, Святой Отец, знали, что ее Сатана обрюхатил? Боже, дай мне терпение и останови длань карающую, готовую обрушиться на голову мерзавца. — Я тебя имел в виду. Тишина и полное непонимание. Действительно, стоит ли перед ним распинаться? И что делать с несчастной женщиной? Если ее благоверный не одумается и настрочит донос в Инквизицию Рьяна, едва ли ребенку суждено появиться на свет. — Ты самолично видел, как твоя супруга совокуплялась с Нечистым, сын мой? — спрашиваю я, чтобы потянуть время и подумать. — Истинная правда, Святой Отец, видел. Так бы и убил подлеца. Если он без зазрения совести врет на исповеди, что за мясо он подсовывает покупателям? — В таком случае… — я медлю, — твоя жена подвергнется справедливому суду Святой Инквизиции и будет наказана по заслугам. — Да, Святой Отец! — Но ты, сын мой, прикоснулся, пусть и невольно, к скверне, ибо видел великое непотребство. Посему должно тебе покаяться и совершить паломничество в Святую землю. Лишь великий духовный труд избавит душу твою от Лукавого. — Лавочка у меня, — начинает мямлить мясник, растеряв энтузиазм. — Что стоят блага мирские, когда бессмертная душа в опасности? — вопрошаю я со всем возможным пафосом, — надеюсь, сын мой, наш монастырь не откажется принять средства от продажи твоей лавки в дар и употребить их на благие дела во славу Господа. Святые Отцы будут молиться за тебя. Отчаянное сопение в ответ. Видит Бог, я бы пожалел бедолагу, не будь он столь мерзок. — Падре, а может, мне показалось? — Что показалось? — Про Сатану-то… — Ты утверждал, что видел все своими глазами, сын мой, — не собираюсь облегчать ему задачу я, — или ты солгал? — Не то чтобы солгал… — мнется мясник. — А теперь ответь, — чтобы произвести впечатление или испугать оппонента, нужно либо греметь, как гром, либо говорить почти шепотом. Я слишком молод и мощной комплекцией не обладаю. Так что прогреметь достойно пока не сумею, но зловещий шепот мне удается, — что еще ты утаил или переиначил в ходе таинства святой исповеди? Может, ты под видом обычного лавочника приносил кровавые жертвы Нечистому? — Нет, Святой Отец, — голос мясника дрожит. До него, наконец, доходит, как он влип. — Поклоняешься Сатане? — шиплю я. — Нет… — Служишь черные мессы? — Нет, я… — Ездишь на ведьмины шабаши верхом на черном козле? Со шлюхами он спит. Не ведьмы, конечно, но похоже. А про козла я для красивости придумал, очень зрелищный образ получился. — Нет, — лавочник чуть не плачет. — Целуешь ноги Князю Тьмы? — Да я его никогда не видел! — Он же спит с твоей женой! — Не было такого! — Стало быть, ты солгал, — медленно, с расстановкой припечатываю я, — не столь страшно, что ты солгал мне, лицу духовному. Страшно, что лжешь ты перед ликом Господним. — Простите меня, Падре, — вот теперь он по-настоящему рыдает. Еще бы, страшно быть пойманным на лжи в исповедальне. — Не мне тебя прощать, — я неумолим. Пусть знает, скотина, как оговаривать приличных людей. Он стенает, пока его завывания мне окончательно не наскучивают. В итоге, конечно, отпускаю ему грехи со строгим наказом: если еще хоть раз услышу от него неправду, а я узнаю, что он врет, так как направляет меня сам Господь (все равно буду гореть в Аду, лишняя ложь ничего не изменит, так хоть доброй женщине помогу), я собственноручно отправлю его в подвалы Инквизиции и прослежу, чтобы он взошел на костер. Мясник долго и трогательно благодарит, обязуется пожертвовать изрядную сумму на нужды Церкви и ежедневно доставлять к моему столу лучшее мясо. От последнего скрепя сердце приходится отказаться в пользу строгого образа, ибо, как известно, чревоугодие есть смертный грех (что-то есть хочется). На будущее я делаю для себя еще один вывод: стоит больше рассказывать прихожанам о всеобъемлющей любви Господней и Его умении прощать. А то они, будто дети, выросшие на жестоких страшных сказках, начинают воспринимать насилие как должное и примерять его на себя. Я не упоминаю на проповедях зверские развлечения Бога Отца, норовящего то истребить бедных египтян десятью изощренными способами, то испытать верность раба своего, предложив убить собственного сына. Я рассказываю о благих делах Христа, чудесах Его, о том, как нехорошо быть Иудой и еще о многом, призванном поселить в сердцах веру в добро и спасение. Уж не знаю, что эти болваны в состоянии усвоить, но народ на службах не переводится. Думаю, все же не от великой набожности, а вследствие отсутствия развлечений. # Момент был просто идеален. Мальчишка остался один в глуши. Нет, уже не мальчишка, а молодой мужчина, прекрасный, желанный и умный. Эдмон болтался неподалеку от прихода и прислушивался к разговорам. Гленна хвалили. Юные девы не пытались скрыть влюбленности в нового священника. Старики вспоминали ужасы прошлых лет и благословляли его доброе сердце. Крестьяне боготворили сюзерена, снизившего размеры подати. Энглу не было дела ни до дев, ни до доброты, ни до крестьян с их налогами. Его Пара наконец выросла, созрела для него. Пока не случилось ничего дурного, вроде всяких там Гентеров или Венсанов, так и жаждущих затащить Гленна в постель, пора было начинать действовать самому. Главное, подкрасться осторожно и медленно, не наделав шума и не испугав вожделенную добычу.